Том 3: «Наследие Клауса: Арканзас. Где умирает герой и рождается психопат»

Сон, в котором пахло свежесваренным кофе и духами Кэролайн, внезапно растворился, словно его выжгли кислотой. Исчезли уютные столики, исчез мягкий голос Кэролайн, сменившись тяжелым, влажным холодом. Клаус стоял посреди лесной чащи. Туман был настолько густым, что казался живым — он обволакивал ноги, заползал под кожу, лишая возможности вдохнуть полной грудью. Клаус крутился на месте, его инстинкты хищника взвыли: он был не один. Он резко остановился, вглядываясь в серую пелену. И тут он их увидел. Из тумана, прямо на уровне его глаз, на него смотрели золотисто-желтые волчьи глаза. В них не было угрозы — в них была пугающая, древняя мощь, но самое странное было то, что Клаус чувствовал от них странное тепло. Они были... до боли родными. Сердце Клауса пропустило удар, в груди заворочалось что-то, что он не мог объяснить. — Кто ты? — прошептал Клаус, и его голос в этой тишине прозвучал жалко и тихо. Незнакомец не ответил. Фигура оставалась скрытой в непроглядной серой мгле, только эти светящиеся золотые очи продолжали сверлить его взглядом, изучая, словно читая саму его душу. Затем из тумана медленно показалась рука. Она была бледной, уверенной, и в центре ладони незнакомца внезапно запульсировал яркий, чистый изумрудный свет. Он был таким ярким, что разрывал туман, озаряя лицо Клауса призрачными зелеными бликами. Этот свет... он был знаком ему. Клаус ощутил его как часть самого себя, как кровь, текущую по его венам. Клаус почувствовал, как к горлу подкатил ком. Его губы дрогнули, и он выдохнул имя, которое само сорвалось с его подсознания: — Сын... Клаус замер. Он не понимал, что происходит. Сон это или видение? Почему в его сне, где должна была быть Кэролайн, стоит этот таинственный образ, излучающий силу, которая казалась ему роднее собственного дыхания? И этот изумрудный свет... словно сама природа пыталась что-то ему сказать, чего он пока не был готов принять. Фигура из тумана не просто двигалась — она скользила, словно часть самой мглы. В одно мгновение, быстрее, чем успел бы моргнуть вампир, золотистые глаза оказались прямо за спиной Клауса. Холод. На плечи Клауса легли две руки — неестественно бледные, холодные, как лед скандинавских ледников, но при этом обладающие странной, почти успокаивающей тяжестью. Клаус вздрогнул. Его природная реакция хищника требовала немедленно вцепиться в горло тому, кто позволил себе такой жест, но... он не мог. Его тело предало его, обмякнув под этим прикосновением. Он узнал этот хват. Он знал этот холод, который был для него не угрозой, а якорем. — Проснись, Никлаус Майклсон, — прошептал голос — бархатный, глубокий, пробирающий до самого позвоночника. — Проснись. Клаус почувствовал, как этот голос вибрирует не только в воздухе, но и в его собственной грудной клетке, резонируя с его сердцем. — Ллойд?.. — выдохнул он, едва разжимая губы. В ответ на это плечи Клауса сжали чуть сильнее — жест, полный странной, почти болезненной нежности. Изумрудный свет в ладони Ллойда внезапно вспыхнул ослепительной вспышкой, охватывая Клауса, словно кокон. — Твоя жизнь затянулась в тумане лжи, отец, — продолжал Ллойд, и его дыхание коснулось уха Клауса. — Ты ищешь покой в призраках прошлого, пока реальность требует твоей крови и твоей воли. Хватит спать. Стая ждет своего Альфу, но ты должен решить... кто ты сегодня? Король-тиран, прячущийся за воспоминаниями, или тот, кто готов властвовать над своей судьбой? Мир вокруг Клауса начал трещать и рушиться. Изумрудное сияние выжигало туман, превращая его в пепел. Клаус чувствовал, как реальность — холодная, жесткая реальность отеля — начинает просачиваться сквозь сон. Он слышал собственное рваное дыхание и стук собственного сердца, которое билось в унисон с рокочущим рыком, исходящим из самого Ллойда. — Открой глаза, — прозвучало последнее требование Ллойда, прежде чем всё вокруг взорвалось ослепительно белым светом. Клаус резко распахнул глаза, судорожно вдыхая воздух. Он был в своей спальне. Тишина давила на уши, но в комнате было что-то иное. Запах кофе и духов Кэролайн исчез, сменившись едва уловимым ароматом озона и дикого леса. Зов Альфы: Кровная связь Клаус сидел на краю кровати, тяжело опираясь локтями о колени. Его пальцы, до побелевших костяшек, впились в переносицу, пытаясь отогнать наваждение. В голове всё ещё пульсировал тот ослепительный изумрудный свет, а запах озона, казалось, въелся в саму кожу. — Просто сон... — прохрипел он, но голос прозвучал чуждо, словно со стороны. — Всего лишь проклятый сон. Он поднялся, чувствуя непривычную тяжесть в теле. Каждый шаг по холодному полу отдавался странным гулом, будто сама земля под ногами откликалась на его движение. Клаус дошел до ванной, толкнул дверь и, не глядя в зеркало, вцепился в края раковины. Холодный фарфор немного остудил пыл, но не принес облегчения. Он включил воду. Ледяные струи ударили в лицо, смывая остатки дремоты, но вместе с ними не уходило чувство чужого присутствия. Клаус выпрямился, стряхивая капли воды с ресниц, и невольно поднял взгляд на зеркало. В следующее мгновение он отшатнулся так резко, что ударился спиной о дверной проем. В зеркале на него смотрели те самые золотисто-желтые волчьи очи, которые он видел во сне. Они сияли собственным, неземным светом, прорезая полумрак ванной комнаты. Клаус замер, затаив дыхание. В тишине, где слышался только шум воды, вдруг раздался едва уловимый шепот — тихий, полный отчаяния и сыновней мольбы, который прозвучал прямо у него в сознании, а не в ушах: «Ты нужен мне... Отец, ты нужен мне. Без тебя я не справлюсь...» Клаус вцепился в края раковины, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. Это был голос Ллойда — чистый, обнаженный, лишенный всякой спеси и гордости. Это был не приказ Альфы, это был крик его маленького волчонка, который всегда оставался для него самым важным существом в мире. — Ллойд? — выдохнул Клаус, глядя в свои собственные, но такие чужие, пылающие золотом глаза. Он понял: это не наваждение. Это была связь крови, которую невозможно разорвать. Его сын, ставший Альфой, прямо сейчас звал его на помощь, и этот зов был настолько мощным, что оставил свой отпечаток даже на его собственном отражении. Клаус прикрыл глаза, сжимая кулаки. Теперь он точно знал: тот «покой», который он искал в своих мечтах, — ничто по сравнению с этой живой, пульсирующей реальностью. Клаус медленно приоткрыл глаза, не решаясь снова взглянуть в зеркало. Он тяжело дышал, и в этой тишине его собственное дыхание казалось ему грохотом боевых барабанов. Внутри него, там, где всегда жил холодный, расчетливый гибрид, сейчас бурлило что-то другое — первобытный, неистовый инстинкт. Он снова поднял взгляд. Золотистые очи в отражении не мигали, они смотрели прямо в душу, словно просвечивая его насквозь. Клаус медленно протянул руку к зеркальной поверхности, пальцы дрожали, едва касаясь холодного стекла. — Ллойд... — повторил он, и этот раз имя прозвучало как заклинание. — Где ты? В ответ зеркало пошло рябью, как поверхность лесного озера, в которое бросили камень. Отражение Ллойда — эти светящиеся глаза — начало медленно растворяться, превращаясь в густой, серебристый туман. Но прежде чем образ исчез, Клаус увидел не просто глаза. Он увидел тень. Ллойд стоял прямо за его спиной. Клаус почувствовал это всем своим существом — этот холод, этот запах озона, этот тонкий, едва уловимый аромат дикого леса. Он резко развернулся, готовый схватить сына за горло, защитить, обнять, порвать любого, кто посмел бы тронуть его «волчонка»... Но за спиной никого не было. Пустая ванная. Холодные стены, приглушенный свет, капли воды, медленно стекающие по плитке. Ни следа присутствия. Только тишина, которая звенела в ушах, как натянутая струна. Клаус рванулся к выходу из ванной, его движения были быстрыми, как удар молнии. Он вылетел в спальню, ожидая увидеть Ллойда, но комната была пуста. Лишь на кровати, там, где он спал мгновение назад, осталась лежать глубокая вмятина — словно кто-то сидел здесь совсем недавно. Он подошёл к окну и распахнул шторы. Ночная улица была залита лунным светом. Клаус сжал подоконник так, что дерево затрещало. Его сын не просто звал его — он просил о защите, находясь где-то совсем рядом, скрытый магией или самой тьмой. — Ты не спрячешься от меня, — прорычал Клаус, и в его собственных глазах, отразившихся в оконном стекле, на долю секунды промелькнул тот самый золотой отблеск. — Я иду, Ллойд. Если кто-то посмел поставить тебя в положение, где тебе нужна моя помощь... они сгорят в аду прежде, чем поймут, что случилось. Он больше не был тем Клаусом, что мечтал о Кэролайн. Мечты развеялись, как дым. В нем проснулся Король-Альфа, и теперь его единственной целью было найти своего сына и уничтожить всё, что заставляло Ллойда чувствовать слабость. Его ярость была холодной, сосредоточенной и абсолютно беспощадной. Он выбежал из комнаты, даже не оглянувшись. Стая звала, и вожак был готов ответить.

***

«Непоколебимая преданность»

Клаус замер в густой тени коридора. Его интуиция хищника, которая не подводила его веками, оказалась точна. То, что он увидел, заставило его сердце — привыкшее к разочарованиям — на мгновение пропустить удар. Хейли и Элайджа стояли вместе, а неподалеку, словно хищник в засаде, затаился Ллойд. Элайджа, словно почувствовав тяжелый взгляд, направленный в его сторону, прищурился. Он знал, что Ллойд здесь, и решил пойти ва-банк, не подозревая, что за ними наблюдает сам Никлаус. — Ллойд, — негромко произнес Элайджа, обращаясь к пустоте, где скрывался племянник. — Ты ведь слышишь. Ты ненавидишь нас, но я вижу, как ты смотришь на отца. Ты хочешь его только для себя, хочешь обладать его вниманием безраздельно. Помоги нам уйти. Дай нам с Хейли скрыться — и я помогу тебе отстранить его от всех дел, я помогу тебе стать его единственным доверенным лицом, тем, кто будет управлять его волей. Ллойд вышел из тени. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза горели тем самым жутким алым огнем, который всегда предвещал беду. — Ты предлагаешь мне сделку? — голос Ллойда был пропитан ядом. — Ты думаешь, я предам его ради того, чтобы «владеть» им? — Это будет выгодно нам всем, — настаивал Элайджа, делая шаг навстречу. — Ты получишь то, о чем мечтаешь... — Заткнись! — Ллойд сделал резкий рывок вперед, его кулаки сжались до хруста костей. — Лучше я сгорю в аду, чем продам свою преданность. Ты пытаешься купить меня тем, что мне не нужно. Я никогда не предам отца — ни ради власти, ни ради выгоды, ни ради твоего «милосердного» побега. Ты для меня ничто, Элайджа. Ты — просто тень на пути того, кто дал мне смысл жизни. Клаус, затаившись в глубине коридора, едва дышал. Он стоял, пораженный до глубины души. Впервые за всю свою долгую, полную предательств жизнь он видел верность, которую невозможно было купить, подкупить или сломить. Он смотрел на сына, на этого «Темного Принца», и чувствовал, как внутри него рушатся последние барьеры цинизма. Ллойд, не подозревая, что отец видит его истинную суть, снова холодно посмотрел на мать: — Ты хотела побега, мама? Ты хотела «счастья» с ним? Иди. Но знай: если я увижу вас снова рядом с ним, если вы хоть пальцем коснетесь его покоя... я не буду играть в благородство. Я уничтожу вас обоих. Вы хотели власти над ним, вы хотели его гибели, а я... я трупом стану, но всегда буду на стороне отца и на его защите. Клаус продолжал сидеть в тени, не выдавая своего присутствия. Его взгляд был прикован только к сыну. В голове проносились мысли, одна другой острее, но одно было ясно точно: он больше не одинок в этом мире. Связь, которую не стереть Клаус медленно опустился в глубь коридорной тени, чувствуя, как затылок встречается с ледяным бетоном стены. Он прикрыл глаза ладонью, но пальцы оставил слегка расставленными. Через этот узкий зазор он неотрывно следил за сыном. Внутри Клауса бушевала настоящая буря. Предательство Элайджи и Хейли? Сейчас это казалось таким мелким, почти комичным фоном, на который ему было абсолютно плевать. Всё его внимание, каждая частица его сознания были прикованы к Ллойду. Клаус чувствовал странный зуд в груди, от которого хотелось одновременно разразиться безумным, победным смехом и… придушить этого невозможного «волчонка». Придушить за то, что тот заставил его — Первородного, Короля — так испугаться. Когда Ллойд прошептал в его сознании: «Отец, ты нужен мне... без тебя я не справлюсь», Клаус был готов сжечь город, будучи уверенным, что его сыну грозит неминуемая смерть. Он настроился на кровавую бойню, на защиту ценой собственной жизни. А что он увидел? Его сын, этот грозный, пугающе холодный «Темный Принц», стоял посреди коридора, расправляясь с предателями с такой легкостью и грацией, что ему даже не требовалась помощь. Ллойд справлялся блестяще. Он был опасен, он был безупречен. И это было так... абсурдно. Клаус едва сдерживал усмешку, которая так и норовила превратиться в нервный смешок. Ллойд даже не подозревал, что позвал его. Он сам не понимал, что этот безмолвный зов, прорвавшийся сквозь сон, был не столько сигналом опасности, сколько самым мощным признанием в любви, которое Клаус когда-либо получал. «Ты ведь даже не догадываешься, во что втянул меня своим зовом, — подумал Клаус, чувствуя, как ярость окончательно сменяется острой, болезненной нежностью. — Мой маленький, грозный хищник». Ллойд, который мог свернуть шею любому, кто встанет у него на пути, в ту самую секунду был самым уязвимым существом в мире. Его гордость, его сила, его «золотой оскал» — всё это меркло перед этой инстинктивной, глубокой привязанностью. Ллойд не нуждался в защите, он нуждался в присутствии. Клаус чуть крепче сжал кулак, чувствуя, как когти слегка царапают ладонь. Он не собирался выходить прямо сейчас. Ему нужно было еще мгновение, чтобы переварить этот странный, гремучий коктейль из гордости за сына и желания обнять его так крепко, чтобы тот перестал строить из себя неприступную крепость. — Ну же, — прошептал Клаус едва слышно, наблюдая, как сын с нескрываемым презрением смотрит на Элайджу и Хейли. — Покажи им, чья кровь течет в твоих жилах. А я пока просто побуду здесь... твоим невидимым щитом. Клаус позволил себе горькую, но теплую улыбку. Он знал: когда он наконец выйдет из тени, это будет для Ллойда полным сюрпризом. Но до тех пор он будет наслаждаться этим зрелищем — зрелищем того, как его «волчонок» растет, даже не осознавая, что его главная сила — это не когти, а та неразрывная связь, что тянется от его сердца к отцу.

***

«Исповедь ненависти»

Клаус больше не мог стоять в тени. Каждое слово брата выжигало внутри него всё то немногое, что еще связывало его с понятием «семья». Он сделал шаг вперед, и его присутствие мгновенно придавило воздух в коридоре тяжестью осознания. Ллойд, почувствовав, как напрягся отец, незаметно подступил ближе, став за его спиной живым щитом, готовым в любой момент обрушить на врагов свою ярость. Клаус медленно положил ладонь на плечо сына. Это было не просто касание — это был акт безмолвного признания того, что в этом мире, полном фальши, только этот юноша является его единственной опорой. Клаус даже не взглянул на Хейли, его взгляд, полный холодной пустоты, был прикован к Элайдже. — Скажи мне, брат, — голос Клауса был пугающе тихим, лишенным привычного рыка, — это правда? Ты действительно ненавидишь меня настолько, что желаешь мне смерти? Элайджа, застигнутый врасплох появлением Никлауса, выпрямился. В его глазах больше не было привычного притворства или маски благородства — только холодная, кристаллизованная ярость. — Да, Никлаус, — проговорил он без тени сомнения, глядя прямо в глаза брату. — Я ненавижу тебя с того самого момента, как ты появился в Мистик Фоллс. С того дня, как я заключил сделку с Еленой. Я искренне желаю твоей гибели. Ты мне не брат, ты — паразит, питающийся нашими жизнями. Майкл был прав: тебя нужно было уничтожить еще тогда, в самом начале. Клаус пошатнулся, словно от физического удара. Его лицо на мгновение потеряло всякую краску, а мир вокруг, казалось, перевернулся. Если бы Ллойд не подхватил его крепкой рукой за локоть, Клаус мог бы рухнуть. Из глаза гибрида, человека, который столетиями считался воплощением зла, медленно потекла одна-единственная слеза — свидетельство того, что даже у монстра есть сердце, которое можно разбить. За стеной, прижавшись спиной к холодной штукатурке, стоял Кол. Он слышал каждое слово. Его лицо исказилось от боли, он обречённо опустил голову и прикрыл глаза рукой. Он понимал: этот момент стал окончательным концом того, что когда-то называлось семьей Майклсонов. Путей назад больше не существовало. Пепел родства Ллойд крепко держал отца за локоть, чувствуя, как того бьет мелкая, почти незаметная дрожь. В коридоре стояла тишина, в которой каждый звук казался оглушительным. Клаус, еще минуту назад готовый разорвать любого, теперь выглядел как человек, чей мир превратился в пыль. Клаус поднял глаза на Элайджу. В его взгляде не было ярости — только изнуряющая, глубокая пустота. — Скажи мне, Элайджа... — голос Клауса был хриплым, надтреснутым. — За все те столетия... за все наши битвы, за все те разы, когда ты клялся мне в верности... это была ложь? Ты вообще когда-то любил меня? Считал меня братом? Или во всех твоих словах всегда пряталась только эта холодная, жгучая ненависть? Ллойд молчал. Он стоял статуей, сжимая руку отца, и его глаза, обычно полные огня, сейчас были сосредоточены на Элайдже. Он ждал. Он позволил отцу самому дойти до края. Элайджа усмехнулся, но в этой улыбке не было тепла — лишь бесконечная усталость человека, который слишком долго носил маску. — Любовь? — Элайджа сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство брата. — Я любил ту версию тебя, которая была способна на человечность, Никлаус. Я любил идею брата, который мог быть королем, а не тираном. Но чем дольше я жил рядом с тобой, тем яснее понимал: ты не строишь семью, ты строишь свиту. Я ненавидел не тебя, я ненавидел ту пустоту, которую ты несёшь с собой, поглощая всё живое вокруг. Клаус горько рассмеялся, и этот звук больше походил на плач. — Значит, для тебя я всегда был лишь проектом? Ошибкой, которую ты пытался исправить столетиями? Элайджа не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Ллойд, видя, как пальцы отца начинают сжиматься в кулаки, едва заметно качнул головой, удерживая Клауса от импульсивного рывка. Это был момент истины: иллюзия «вечной верности» окончательно испарилась, оставив после себя лишь горькое осознание того, что они всегда были врагами, притворявшимися родными людьми. Крах "Всегда и навечно" Клаус открыл рот, собираясь ответить брату, но Ллойд, чье терпение окончательно лопнуло, шагнул вперед, оттесняя отца. В его голосе звенел металл, а взгляд был острее лезвия бритвы. — А как же клятва, дядя? — Ллойд усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего детского. — «Всегда и навечно». Красивые слова, которые вы с отцом так любили повторять. Но что они значат теперь? Скажи мне прямо: ты и меня ненавидишь? Ты и моей гибели хочешь так же сильно, как и его? Элайджа застыл, не ожидая такой атаки со стороны племянника. Ллойд сделал еще шаг, вторгаясь в его личное пространство, вынуждая того смотреть себе прямо в глаза. — Говори правду, — продолжал давить Ллойд, его голос опустился до гипнотического шепота. — Ты любишь хоть кого-то, кроме себя и своего образа «благородного мученика»? Или твое сердце способно вместить лишь Хоуп, потому что она — твой единственный шанс чувствовать себя святым, пока ты методично уничтожаешь всех нас? Элайджа на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как этот юноша — копия своего отца в его худшие годы — выворачивает его душу наизнанку. — Хоуп — единственная из вас, кто еще не испачкана той тьмой, что вы культивируете, — ответил Элайджа, и в его голосе проскользнула холодная, почти отрешенная сталь. — Она — единственное, что оправдывает мое присутствие в этой семье. Что касается тебя, Ллойд... ты стал тем, кого я боялся больше всего. Ты — безупречный инструмент Никлауса. И да, я не питаю к тебе тепла. Ты для меня — лишь тень, которая помогает отцу уходить от реальности. Клаус, стоявший рядом, вздрогнул от этих слов. Он ожидал удара в свое сердце, но Элайджа предпочел нанести удар в самое дорогое, что у него было — в его сына. Ллойд лишь рассмеялся — коротко и сухо. — Значит, «Всегда и навечно» — это просто фасад для твоей гордыни. Ты не спасаешь семью, дядя. Ты просто вычеркиваешь тех, кого не можешь контролировать. Кровавый вердикт Элайджи Клаус, услышав, как брат превращает его сына в бездушный «инструмент», взорвался. Его глаза мгновенно почернели, вены под кожей вздулись, а аура гибрида заполнила пространство коридора тяжелым, удушающим давлением. Он рванулся вперед, готовый разорвать Элайджу на куски, но Ллойд, предвидя этот взрыв, вцепился в плечи отца, удерживая его на месте с силой, равной силе самого Клауса. — Дядя! — голос Ллойда прорезал гул ярости. Он медленно обернулся к Элайдже, его лицо выражало пугающее спокойствие, граничащее с безразличием. — Ответь мне прямо. Ты вообще когда-нибудь видел во мне своего племянника? Ты хоть каплю любил меня, или я всегда был лишь досадной помехой в твоих планах? Элайджа, стоявший неподвижно, лишь поправил манжеты пиджака. Его лицо было бледным и совершенно спокойным. Он посмотрел на Ллойда с ледяной отстраненностью. — Нет, — отрезал Элайджа. — Никогда. Для меня ты всегда был лишь напоминанием о том, что Клаус способен породить нечто еще более отвратительное, чем он сам. Любовь? В нашей семье это слово — яд, и ты, Ллойд, стал его высшей концентрацией. Кол, который до этого момента стоял в тени коридора, не в силах больше выносить эту гнетущую сцену, сделал шаг вперед. Он намеревался вмешаться, остановить этот разрушительный диалог, пока брат не погубил их всех окончательно. Но, услышав ответ Элайджи, он застыл, словно пораженный молнией. Элайджа, заметив присутствие брата, перевел на него тяжелый взгляд, полный такой глубины презрения, что воздух вокруг, казалось, застыл. — И ты, Кол... — Элайджа усмехнулся, и это была самая страшная улыбка, которую они когда-либо видели. — Думаешь, я забыл о твоих интригах? Я ненавижу тебя даже больше, чем Никлауса. Клаус хотя бы действовал открыто, как хищник. Ты же всегда был трусливым паразитом, который лишь ждал, когда мы ослабеем, чтобы вонзить нож в спину. Ты для меня — ничто, самое жалкое разочарование Майклсонов. Кол побледнел, его театральная самоуверенность мгновенно улетучилась, сменившись выражением глубокого, почти детского потрясения. Он никогда не ждал любви от братьев, но услышать такое признание было хуже, чем получить удар в сердце. Истинное лицо изгоя Клаус смотрел на брата, и его ярость, еще минуту назад готовая испепелить всё вокруг, внезапно испарилась. В этой тишине он осознал самое важное: Элайджа жаждал реакции. Он жаждал боли, криков, борьбы — всего того, что питало бы его собственное самоощущение «праведного карателя». Клаус нашел в себе силы улыбнуться — холодно и совершенно равнодушно. — Пойдем, Ллойд, — тихо сказал он, не удостоив Элайджу даже взглядом. — В этом коридоре больше не на что смотреть. Ничего живого здесь не осталось. Клаус развернулся, положив руку на плечо сына, и сделал шаг прочь. Его равнодушие ударило Элайджу сильнее любого клинка — это было признание брата «несуществующим». Взбешенный этой внезапной свободой Клауса от его слов, Элайджа потерял контроль. С быстротой, недоступной обычному глазу, он выхватил из рукава кол из белого дуба и метнул его в спину уходящего Никлауса. Свист рассекаемого воздуха прозвучал как выстрел. Но прежде чем острие достигло цели, из тени, словно призрачная молния, вылетел Кол. Он метнулся вперед, едва успев перехватить кол в миллиметре от позвоночника брата. Дерево с глухим звуком вошло в ладонь Кола, пронзив ее насквозь. Клаус резко остановился, чувствуя движение за спиной. Он обернулся и увидел, как Кол, тяжело дыша, сжимает древко кола, пробившего его руку. Кровь начала капать на пол. — Кол? — Клаус замер, глядя на брата, которого только что лишил всякого уважения. Кол, чье лицо было бледным от боли, не посмотрел на Клауса. Он уставился на Элайджу, и в его глазах, обычно полных насмешки, сейчас горела ледяная ярость. — Ты ненавидишь меня, Элайджа? — голос Кола дрожал от ненависти. — Ты презираешь нас всех? Что ж... тогда тебе стоит знать одно: даже «паразит» и «труп» умеют защищать своих. — Зачем ты это сделал? — прошептал Элайджа, в его глазах впервые за вечер промелькнуло замешательство. Кол с силой выдернул кол из своей ладони, издав сдавленный хрип, и бросил его к ногам Элайджи. — Не ради него, — Кол кивнул на Клауса. — А ради того, чтобы ты не имел права называть себя «лучшим из нас». Ты теперь такой же монстр, как и мы. Добро пожаловать в ад, дорогой брат. Ярость отверженного Осознание собственного падения накрыло Элайджу ледяной волной. Попытка убийства собственного брата, брошенный кол из белого дуба, окровавленная рука Кола — всё это превращало его образ «защитника семьи» в пыль. Но времени на рефлексию не было. Кол, чье лицо перекосилось от смеси боли в пробитой ладони и клокочущей внутри ярости, не стал медлить. Он подхватил с пола обломок тяжелой деревянной балки и, используя его как бейсбольную биту, со всей дури врезал Элайдже прямо по челюсти. Раздался оглушительный, сухой хруст. Голова Элайджи дернулась назад с неестественной резкостью, шея опасно подалась, издав неприятный хруст позвонков. Клаус замер, глядя на это с открытым ртом. Он видел, как его младший брат, обычно предпочитавший изящные интриги, сейчас превратился в дикого зверя. Ллойд, заметив состояние отца, едва заметно коснулся его локтя и прошептал: — Отец, лучше сейчас дядю Кола не трогать. Он в бешенстве. Кол, не обращая внимания на струящуюся по руке кровь, вцепился в грудки пошатывающегося Элайджи. Он притянул его к себе так близко, что их носы почти соприкасались, и прошипел сквозь зубы: — Ты хотел быть святым? Хотел судить нас? Так вот, «благородный» ты наш, твое время вышло. Забирай свою драгоценную Хейли и сваливай отсюда нахер, пока я не вырвал из тебя всё то, что ты так старательно прятал за своими костюмами! Элайджа, из последних сил фокусируя взгляд, посмотрел на Кола. В его глазах больше не было спеси — только холодное, почти остекленевшее осознание собственной изоляции. — Ты думаешь, это сделает тебя лучше? — прохрипел Элайджа, сплевывая кровь. — Ты только доказал, что мы все — одинаковые монстры. — Нет, — отрезал Кол, отталкивая брата от себя с такой силой, что тот ударился спиной о стену. — Ты — монстр, который лгал себе об этом тысячи лет. А мы хотя бы не притворяемся. Убирайся.