Галактика, испачканная в магии

Чонин уже добрый час отсиживал в ванной, путая кошмары в своей памяти и между тонких пальцев. Его особенно сейчас бледная кожа отсвечивала болезненной синевой и ночными призраками, что постоянно витали где-то рядом, за спиной или прямо перед глазами. Они не такие страшные — все белые, почти прозрачные, что руку легко можно было просунуть между их рёбер, которых, кстати, не было. Пугающие призрачные лица без особого энтузиазма кошмарили своими впалыми и чёрными глазницами. Их веки запросто можно было оттянуть и заглянуть внутрь, где была пустота. Мрачная, вязкая и густая, словно кровь. А изнутри они были исцарапаны своими же страхами — призраки боялись своих же глазниц, а рук у них не было, поэтому выцарапывали внутри себя кресты, что кровоточили при испуге. А кровь их грязным следом выделялась на белёсом туловище, которое внешне больше напоминало обычную помятую, грязную скатерть. Все призраки водили хороводы, танцевали и заводили жуткие песни. Вокруг Ян Чонина был целый ад. Кафель холодил горячие ступни, заставляя пальцы ног невольно поджаться в поиске тепла. Влажные пряди волос растягивались в стороны от нервов. Их было слишком много. Таких жутких, страшных, которые не выражали эмоции. Призраки никогда не смотрели на Чонина. А когда на него не смотрели, становилось ещё страшнее от тишины внутри. Может быть Ян Чонин тоже чертил кресты внутри себя, чтобы было спокойнее блеклой душе. По вискам стекал пот, лисьи карие глаза метались по всей ванной, цепляясь за реальность, чтобы наконец вспомнить, кто он и что забыл здесь. Здесь было страшно. Одно Чонин знал — страшно и шумно, невыносимо шумно и тихо. Так, что кровь приливала к вискам и стыла, отливая вновь, пока голова уже шла кругом. Расплываясь в дрожащем свете, юноша переводит пьяный взгляд на зеркало. Он видит только себя. Призраки хлопочут рядом, но в зеркале они ничто, они — тени, которые отбрасывает свет на стены, устрашающе поднимаясь ввысь, к самому потолку. Ватные ноги уже сами себя несут подальше из ада. Чонин насиделся в своём котле, ему хватило, он лучше найдёт рай. Или останется на земле? Но, стоя в дверном проёме, виновато потупив взгляд, Чонин сжимается в один комок от сдерживаемых всхлипов в груди. Вот оно — его спасение и земля под ногами — Бан Чан. Бан Чан никогда не смотрел на него строго. Но никогда не смотрел мимо. Он всегда целился прямо туда, в душу, глубоко, где никто не смотрел. Он, словно пройдя курсы по промывке мозгов, разгонял всех призраков вокруг Чонина одним своим пронзительным взглядом. Даже если сравнивать: в глазах Криса отражалась вселенная, звёзды и Ян Чонин. А в глазах Чонина не отражались звёзды. Там не было галактик и планет. Не было даже метеоритов и спутников. Был только Бан Чан. Он прекрасно отражался в почти чёрных глазах. — Ты пахнешь сыростью. Ты напуган? – осторожно спрашивает Бан. Уже заранее зная ответ, он хотел услышать от Чонина. Да, галактика. В глазах Бан Чана она была чем-то глубоким. Чонину не суждено было летать в космосе и видеть те красоты, но в глазах Чана они, наверное, выглядели даже лучше, чем могли бы быть. Он много слушал про космос от старшего, который вечно читал что-то заумное и далёкое от Земли. И правда ведь, с ним невозможно было стоять на ногах. С Бан Чаном только летать, парить в воздухе, исчезать и ни о чём не думать. Без лишних мыслей, шумно шмыгнув рубиновым носом, Ян бросается в чужие объятия. Медвежья хватка чужих рук заставляет чувствовать себя до тошноты правильно. С Крисом всё было правильно, он — тот, кто отражал трезвые мысли и здравый смысл. И тот, от кого вкусно пахло кедром и чем-то древесным. Чанова эвкалиптовая шея на вкус была мятно-сладкой, песочной. Родинки напоминали созвездия, Млечный Путь и всё самое магическое, что было за пределами мира. — Дрожишь весь, как лист осиновый.. – горячо шептал старший. Он был таким ласковым. Целовал Чонина в обе щёки, нос, подбородок, покрасневшие веки, – чудо ты, Ян Чонин. Нет. Чудо — это Бан Чан. Это он неземной, весь волшебный. Волшебство у него в груди, как и у Чонина, только Бан его держит где-то в сердце, а Ян всё расплескал на органы. Не быть ему космонавтом, пора уже смириться. А может оно и к лучшему — не нужно никуда лететь и думать, что кто-то там, далеко-далеко, распугивал твоих призраков в ночи. С Бан Чаном всё казалось раем. Или землёй? Ну если землёй, то не сырой, а с весенней ярко-зелёной травой, покрытой расой. И повторять полузабытое, скромное раз из раза тоже было до безумия правильным: — Безгранично люблю. Чонин говорил это каждую ночь. Чтобы Крис убедился, что младший, такой наивный и загнанный в угол, любит его искренне, всей своей магией внутри, всем своим телом и большим сердцем, которое пульсировало уже где-то в горле. Каждый раз, когда он это говорил, голова шла кругом. Безгранично. Это так далеко, что ни в одной галактике Ян не остановится. — А я-то тебя как люблю, кроха, – улыбнулся Крис, чмокнув младшего в висок, – давай спать, мм? Чонин лишь жмётся к нему плотнее, обнимая так, словно боится, что их разлучат. Но никакой космос им не грозит. Никакая другая галактика. Никто из них не станет космонавтом и не будет покорять планеты. Но Чонин, кажется, стал, раз только он отражался в глазах Чана, в которых, напомню, была своя чудесная галактика. И не было никакого ада и рая. С Бан Чаном всегда земля, земля с цветами и галактикой над головой. С ним — отдельная планета, где только они, иногда страхи Чонина и «безгранично».