Бета выходит наружу

После победы над зенитами, когда все разбрелись по своим делам, База погрузилась в тишину. Бете она нравилась. Мягкий гул генераторов, тихая игра подсветки на панелях управления, мерный поток данных, который ГЕЯ получала из системы мониторинга. И всё же, каждый раз проходя мимо входной двери, Бета на секунду задерживалась, невольно протягивала руку к замку. И каждый раз она одёргивала себя, будто пойманная на чём-то запретном, и уходила дальше по коридору. В этот раз она не успела. То ли по неловкой случайности, то ли потому, что мысли ушли слишком далеко, в этот раз её ладонь коснулась светящегося голубым сенсора. Внезапно дверь разошлась по направляющим, холодный ветер ударил в лицо и глаза защипало от яркого дневного света. Бета чуть не выронила кружку с дымящимся напитком. Перед ней лежал мир. Горы, уходящие вдаль, поля и долины, тонкие линии троп, блеск ручьёв… Всё это было знакомо по записям с визора Элой, по данным дронов наблюдения. Но видеть самой оказалось совсем по-другому. По спине пробежал холодок. Слишком открыто. Слишком ярко. Слишком много пространства. — ГЕЯ?.. — Я с тобой, — отозвалась та почти сразу. — Показатели твоего пульса… слегка повышены. Но это нормально. Бета глубоко вдохнула. Да. Нормально. Она осторожно сделала шаг вперёд. Потом второй. Вдохнула морозный воздух. Над головой были скалы и небо, под ногами камень, покрытый тонким инеем. Удивительно, но в неё не полетели в ту же секунду стрелы, и не набросилось с десяток машин. Не было видно вообще никого и ничего. Только горное утро в лучах рассветного солнца. Она замерла, не веря, что всё это было рядом с ней всё это время. Да, она ездила с Элой в «Близнецы», и потом возвращалась с базы зенитов. Но в тот раз у неё не было времени обращать внимание на окружающую реальность. Слишком многое было на кону. Слишком многое надо было держать в голове. Да и не упасть с ленторога было той ещё задачей, особенно на обратном пути, когда голова раскалывалась после пыток зенитов. Поднявшаяся вверх тонкая струйка дыма от костра чуть ниже по склону заставила её напрячься. Тенакт? Нет, лучше было не показываться никому на глаза. Не когда она здесь совсем одна. Бета быстро отступила назад. Дверь закрылась с мягким шипением, отсекая свет и холод. Сердце колотилось слишком громко. Кружка в руках остыла. *** Но на следующий день она рискнула выйти снова. Слишком притягательным оказался этот уходящий вдаль горизонт. И ветер. И свежий воздух… Она быстро обнаружила, что лучше выходить, когда солнце либо только поднимается, либо уже опускается. В эти минуты мир становился тише. Мягче. Ненавязчивее. По утрам Бета стояла на краю скалы, кутаясь в плед, и просто смотрела. Наблюдала, как солнечный диск появляется из-за линии горизонта, как меняется цвет облаков, как то тут, то там разгораются костры в долине. По вечерам была другая версия той же тишины. Мир как будто выдыхал. Тени удлинялись, ветер остывал, а небо окрашивалось в мягкие пурпурные тона. Закаты казались ей слишком красивыми для мира, о котором она знала только как о поле жестокости и угроз. Иногда, когда она так стояла, взгляд непроизвольно возвращался в прошлое. В холодные, стерильные коридоры зенитов, пустые, но звенящие требованиями, которым нужно было подчиняться. Зениты не били её и не кричали. Они просто не видели в ней человека. Их полное безразличие нависало над ней, как невысказанная угроза. Это чувствовалось без объяснений. Для них она была всего лишь инструментом. Заменимым. По их разговорам, по их тону Бета понимала: стоит ей перестать быть удобной, стоит как-то отвлечь, помешать или потребовать что-то для себя — последуют санкции. Или ничего не последует. От неё просто избавятся. Быстро, без каких-либо эмоций и сожалений. Точно так же, как они кидали в топку другие неудавшиеся проекты. Со временем стало ясно, что её обучение не было частью продуманного плана. Ей просто дали безопасные, контролируемые, не требующие внимания занятия. То, что у неё хорошо получалось, что она развивалась, как специалист, стало побочным эффектом. Чем-то, что можно использовать, если понадобится. Её не учили общаться. Не учили ошибаться. Не учили жить среди других. Поэтому здесь, на вершине скалы, смотря на людей внизу — маленькие фигуры у костров, громкие, живые, непредсказуемые — она чувствовала не столько любопытство, сколько тревогу. Что она скажет им, если когда-нибудь подойдёт? Поймут ли? Примут ли? Или будут смотреть так же, как смотрели зениты — через неё, сквозь неё, не считая частью своего мира?