Последнее средство

Дождь хлынул внезапно и всего за четверть часа полевой лагерь превратился в плавучий город. Защитное кольцо из обозных телег скрылось за сплошной завесой ливня. Поле обезлюдело — воины набились в палатки как сиррионские сельди в бочку. Карамон стоял в проеме шатра, в натекшей под ногами луже. Градины колотили по матерчатым сводам, и внутри шум дождя усиливался, как в огромном барабане. — Пошел прочь, — повторил Рейстлин. Он сидел на краю смятой постели и смотрел мимо Карамона в висевшее над лагерем серое небо. После дневного перехода он выглядел измотанным. К мокрым от пота щекам прилипли волосы, и в сумраке казалось, что к его лицу пристала жуткая паутина. Карамон медлил. Янтарные глаза нетерпеливо метнулись к нему: — Ну! Могучий воин, для ночлега которого в казарме пришлось составить вместе три койки, ощутил себя сопливым мальчишкой. Он только что убедился, что этот день был проклят всеми богами. Долгий переход, потерянный — а честнее сказать, кем-то удачно украденный — обоз с провизией, стоянка в низине, из которой теперь выбираться вплавь, и в довершение всего, это милое братское приветствие. Но к ним кто-то приближался. Порыв ветра донес до шатра тонкий цветочный аромат. Он был не похож ни на запах целебных трав, исходивший от Рейстлина, ни на густой дух полевых растений. Это было благоухание возложенных к алтарю белых лилий — символа надежды и чистоты. В следующее мгновение внутрь шатра скользнула стремительная белоснежная фигура. При виде Крисании с Рейстлина тут же слетела пелена скучающего недовольства. На переносице у него прорезалась складка. У Карамона ёкнуло сердце — в детстве такой гримаской Рейст выражал досаду. Раздражение вспыхнуло всего на долю секунды, потом губы Рейстлина дрогнули, и он преобразился. Его лицо приобрело возвышенно-мученическое выражение. Карамону пришло в голову, что вот так, должно быть, страдают поверженные герои в песнях бродячих бардов. Вышло у Рейстлина очень хорошо, настолько, что это меньше всего напоминало его самого. Настоящий страдающий Рейст чернел как туча, хмурился и не хотел никого видеть. На худой конец, зверел и метался. Но за три долгих десятилетия, проведенных бок о бок с братом, Карамон ни разу не видел его таким. Рейстлин откинулся назад, оперся локтем на подушки и уронил голову на плечо. Седые пряди упали ему на лицо, губы приоткрылись, и изо рта вырвался протяжный вздох. Влажные глаза блестели золотом. Смотреть на него было почти больно, но Карамону мешало четкое ощущение скрытого за драмой балагана. Крисания кинулась к кровати. Рейстлин сделал слабое движение навстречу, но ахнул и протянул только дрожащую руку, которую жрица схватила и горячо прижала к щеке. — Крисания! Ты здесь… Теперь смогу уснуть, — его голос был таким слабым, что терялся в шуме дождя. Крисания склонилась над ним. — Паладайн да укрепит нас в этот час, — прошептала она. — Посмотри, Карамон тоже здесь… Рейстлин! — Она вскочила. Карамон подошел и заглянул через ее плечо, почти уверенный, что брат опустился до изображения обморока. Рука Рейстлина обмякла и упала, свесившись с кровати. В повисшем молчании Карамон понял, что если сорвет эту сцену, гибель его будет страшной. — Обними его, — сказала Крисания. — Братские объятия обладают целительной силой. Это звучало как предложение погладить ядовитую змею. Он неуверенно подступил к постели. Рейстлин шарахнулся от него, как в бреду: — Ты ли это, Темная Владычица? — Нет, — сказал Карамон. Он никогда не был силен в спектаклях. Только что лежавший при смерти Рейстлин метнулся к нему и схватил за горло. Обхватить Карамона за шею, тем более одной рукой, было неподвластно обычному человеку, но ногти неприятно впились в кожу. — Тебе не обмануть меня, я узнаю́ твой смрад! — Уголок рта у Рейстлина дернулся от удовольствия. «Вот же кретин, еще и при даме…» — подумал Карамон. — Это я — твой брат. — Он наклонился, выворачиваясь из стальной хватки. — Обнимай, живо! — прошипел Рейстлин ему на ухо. Крисания смотрела на них не отрываясь. Карамон помедлил, чувствуя, как ногти вонзаются ему в шею, и тут его осенило: сейчас он может делать с Рейстом что угодно! Наверное, что-то дикое отразилось в его взгляде, потому что Рейстлин поперхнулся и сделал судорожное движение, чтобы отползти, но опоздал. Карамон сгреб его вместе с простынями, прижал к груди и замер, стараясь как можно полнее прочувствовать это событие. Сердце у Рейстлина колотилось, руки неуверенно легли на бока Карамону, и у того перехватило дыхание. Кожа мага, словно покрытая сусальным золотом, пылала изнутри неугасимым пламенем трех Лун. Внутри его хрупкого тела бился и выл ураган древних стихий. Белые простыни смешались с черным бархатом, в котором он утопал, как в колыбели самой Тьмы. Рейстлин больше не упирался и не ломал комедию. Он поднял глаза на Карамона, и на дне песочных часов тот увидел свою смерть. Надеясь хоть на короткое время спрятать брата от этого проклятия, он молча прижал его голову к своему плечу. Кто там он был теперь? Темный маг, могущий видеть свет Черной Луны? Без пяти минут бог? Карамону было плевать, сейчас это был просто его Рейст, и хоть весь Кринн тресни. Он почувствовал себя целым. Странное, давно забытое ощущение полноты и покоя накрыло его с головой. Неожиданно он понял, что больше не слышит сердцебиения Рейстлина, но волноваться было не о чем — это значило всего лишь, что их сердца стучат в такт. — О чудо! — воскликнула жрица, и они оба вздрогнули. В ее больших серых глазах плескался восторг. Рейстлин отстранился. Он выглядел так, будто по нему проскакала верхом дюжина Соламнийских рыцарей. — Благодарю, Крисания, — сказал он. — Ты была права, но это чрезвычайно сильное средство. Последнее средство! И впредь использовать его стоит только в крайнем случае. — Куда уж крайне́е, — пробормотал Карамон себе под нос. Он только сейчас заметил, как тихо стало вокруг. Ливень иссяк, и теплый закатный свет заливал шатер. В лучах солнца лицо Рейстлина сияло, сияли белые одежды Крисании. Карамон знал, что и сам светится изнутри. Он обернулся. По лагерю между озерами дождевой воды сновали обозники. Над кухней уже вился тонкий дымок. И всё-таки этот день был благословлен свыше.