Слишком красивая проблема

***

Их история началась задолго до рекламных плакатов, задолго до восторженных взглядов прохожих и вспышек фотокамер, — она началась тихо, почти незаметно, так, как начинается рассвет где-нибудь в тосканских холмах, когда сначала не видно ничего, кроме бледной полосы света на горизонте, а потом вдруг весь мир оказывается залит золотом. Райли Пирс приехала в Италию совсем юной, ещё не зная ни языка, ни здешних привычек, ни того, что именно здесь, среди узких флорентийских улочек, пахнущих свежим хлебом и старым камнем, она встретит человека, с которым захочет остаться навсегда. Деклан Романо в те годы уже работал в отцовском архитектурном бюро, помогал восстанавливать старинные палаццо, вникал в чертежи, спорил с реставраторами о том, стоит ли сохранять облупившуюся штукатурку ради исторической подлинности, и меньше всего на свете думал о том, что его собственная жизнь вот-вот перевернётся из-за девушки с серебристо-светлыми волосами, которая однажды заблудится в переулках возле его офиса и спросит у него дорогу на ломаном итальянском. Он тогда не сразу понял, что произошло. Просто стоял, слушал, как она путает окончания и краснеет от смущения, и чувствовал, что внутри у него что-то сдвигается, будто целая жизнь до этой секунды была лишь черновиком, а настоящий текст только начинается. Он проводил её тогда до нужной площади, хотя это было совсем не по пути, а через неделю они снова случайно встретились в маленькой траттории, где Райли пыталась разобраться в меню, а Деклан, не удержавшись, подошёл и помог ей с заказом, после чего они просидели вместе до самого закрытия заведения, разговаривая обо всём на свете — о её работе дизайнером, о его любви к старым зданиям, о том, как странно и прекрасно чувствовать себя чужим в городе, который постепенно становится домом. С того вечера они уже не расставались надолго...

***

Он показывал ей Флоренцию так, как показывают самое дорогое, что у тебя есть, — осторожно, с трепетом, будто боясь спугнуть волшебство. Она влюблялась не только в него, но и в саму Италию, в эти вечера на набережной Арно, когда солнце опускается за холмы и вода становится похожей на расплавленное золото, в запах эспрессо по утрам, в звук церковных колоколов, разносящийся над черепичными крышами.

***

Он сделал ей предложение спустя два года, на смотровой площадке Пьяццале Микеланджело, откуда открывается вид на весь город, и произнёс тогда слова, которые она запомнила на всю жизнь: — Я не знаю, как объяснить архитектору красоту, если сам не понимаю до конца, что делает вещь идеальной. Но рядом с тобой я наконец это понял. Она плакала от счастья, а он вытирал её слёзы большими пальцами и смеялся, говоря, что впервые в жизни рад видеть женские слёзы.

***

Свадьбу они сыграли скромную, в маленькой церкви на окраине Флоренции, среди олив и виноградников, и с тех пор жили тихой, спокойной жизнью, полной взаимной нежности и того особого понимания, которое рождается только между по-настоящему близкими людьми. Деклан продолжал руководить бюро отца, а Райли обустраивала интерьеры для их клиентов и время от времени соглашалась на скромные фотосъёмки для местных журналов, просто потому что ей нравилось видеть, как обычная комната или её собственное лицо преображается под правильным светом. Именно одна такая случайная съёмка — для небольшого издания об итальянском дизайне — изменила всё в их жизни...

***

Фотограф, снимавший её тогда в старинной студии с высокими окнами, сам не подозревал, что делает нечто судьбоносное, просто ловил естественный свет, падающий на её лицо, просил её не улыбаться слишком широко, слушать музыку и думать о чём-то приятном. Райли в тот день думала о Деклане — о том, как утром он неловко обжёгся кофе и притворялсья, что ему совсем не больно, лишь бы она не начала суетиться, — и эта тихая, тёплая мысль отразилась в её глазах так естественно, что снимок получился удивительным. Фотографии случайно увидел представитель известного итальянского ювелирного дома, листая журнал в приёмной у стоматолога, и, как он потом признавался, не мог отвести взгляд от этого лица, в котором сочеталась редкая, спокойная красота с абсолютной, ничем не наигранной искренностью. Через неделю Райли пригласили на встречу, через месяц подписали контракт, а ещё через два месяца вся Италия уже знала её лицо. Рим, Флоренция, Милан, Неаполь — огромные рекламные баннеры украшали улицы этих городов, будто кто-то развесил над старинными фасадами гигантские полотна с изображением её глаз, её улыбки, её тонких пальцев, украшенных драгоценностями рекламируемого бренда. В аэропортах висели её портреты, встречая и провожая тысячи путешественников. В витринах магазинов стояли плакаты с её фотографиями, и прохожие останавливались, чтобы вглядеться в это лицо, показавшееся им одновременно знакомым и недостижимым, будто сама красота решила ненадолго спуститься на землю и позировать перед объективом. Она улыбалась прохожим с высоты нескольких этажей, а сама в это время сидела дома, готовила ужин или читала книгу, совершенно не подозревая, какой ажиотаж уже успел разгореться вокруг её имени. Деклан впервые увидел такой плакат по дороге на работу, свернув на знакомую улицу возле старого фонтана, и вдруг замер, увидев над крышами домов исполинское изображение жены, чьи зелёные глаза смотрели прямо на него с высоты трёх этажей. Он остановил машину прямо посреди неширокой улицы, чем вызвал недовольное гудение позади, но не мог сдвинуться с места. Поднял голову, всматриваясь в это лицо — родное, любимое, знакомое до последней чёрточки, — и вдруг ощутил странное, почти головокружительное чувство, будто в одно мгновение вся его тихая, размеренная жизнь превратилась во что-то невероятное, публичное, принадлежащее уже не только ему одному. Несколько секунд он просто молчал, не в силах ни улыбнуться, ни нахмуриться, ни осознать до конца, что именно чувствует.

***

Вечером он молча поставил телефон перед Райли, которая в этот момент помешивала соус на плите, наполняя кухню ароматом базилика и чеснока. — Непривычно? – спросила она, взглянув на экран, где красовалась фотография гигантского билборда с её изображением. Она тихо рассмеялась, снимая фартук. — Очень. — Теперь я понимаю, почему возле офиса сегодня было столько людей, – произнёс он, всё ещё не в силах до конца поверить в реальность происходящего. Она подняла взгляд, в котором мелькнуло лёгкое беспокойство. — Ты сердишься? Он на мгновение задумался, разглядывая её так внимательно, будто искал ответ где-то в изгибе её бровей. — Нет... Пауза повисла между ними, полная невысказанных мыслей. — Пока нет, – добавил он наконец, и в этих словах было больше честности, чем в любом уверенном отрицании. Но всё оказалось куда сложнее, чем простое привыкание к виду собственной жены на городских стенах...

***

Рекламная кампания неожиданно стала настоящим триумфом, о котором заговорили не только в узких кругах модной индустрии, но и в обычных разговорах за ужином, в такси, в очередях за кофе. Райли начали приглашать на светские мероприятия — благотворительные вечера, где собирались сливки итальянского общества, открытия художественных галерей, куда съезжались коллекционеры со всей Европы, закрытые показы модных домов, куда попадали лишь избранные. И почти везде вокруг неё немедленно собирались мужчины, будто притянутые невидимым магнитом её спокойной, ненавязчивой красоты. Кто-то просил совместное фото, смущённо протягивая телефон и бормоча комплименты. Кто-то дарил цветы, присылая их прямо к столику, за которым она сидела с мужем. Кто-то откровенно флиртовал, забывая обо всех приличиях, стоило только оказаться рядом с ней в приглушённом свете вечернего приёма. Некоторые даже не скрывали своих намерений, несмотря на изящное обручальное кольцо, поблёскивавшее на её тонком пальце, будто это украшение было для них лишь досадной формальностью, а не символом обещания, данного однажды перед алтарём. Райли неизменно отвечала вежливо, но сдержанно, умело избегая любых недвусмысленных ситуаций, никогда не давая ни малейшего повода усомниться в её преданности мужу. Но внимание становилось всё навязчивее, будто чем больше людей видели её лицо на билбордах, тем меньше они помнили о том, что за этим лицом стоит живая женщина с собственными чувствами, собственным сердцем, уже давно и безраздельно принадлежащим одному-единственному человеку.

***

Однажды они ужинали в тихом римском ресторане, куда специально приехали, чтобы отпраздновать годовщину знакомства, — в том самом заведении с приглушённым светом свечей и видом на освещённый фонтан за окном, где официанты двигались бесшумно, а на белоснежных скатертях играли тёплые блики от свечей. Официант принёс десерт — воздушное тирамису, украшенное тонкой полоской карамели, — и на тарелке, аккуратно сложенная, лежала маленькая записка, явно написанная не поваром. «Самой красивой женщине этого вечера. Если однажды надоест ваш спутник...» Райли тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения пополам со стыдом, — она ведь ничем не спровоцировала подобную дерзость, просто сидела напротив мужа, смеясь над его шуткой. Деклан спокойно взял записку из её пальцев и прочитал, его лицо при этом оставалось совершенно бесстрастным, будто он изучал скучный строительный отчёт, а не оскорбительное послание, адресованное его жене. Потом он неспешно подозвал официанта жестом, в котором не было ни капли гнева — лишь ледяное, почти аристократическое спокойствие. — Передайте отправителю, что её спутник не планирует никуда исчезать, – произнёс он совершенно вежливым, ровным тоном, каким обычно разговаривал с подрядчиками на стройке. Он сказал это с такой безупречной учтивостью, что в его словах не было ни единой зацепки для возмущения, и всё же официант, услышав их, отчего-то заметно побледнел, поспешно кивнул и почти испуганно удалился в сторону кухни.

***

Дома, уже переодевшись в мягкий домашний халат, Райли долго смеялась, вспоминая выражение лица бедного официанта. — Ты был страшным, – сказала она, забираясь на диван рядом с мужем и подтягивая колени к груди. — Я был воспитанным, – возразил он с самым невозмутимым видом, разливая по бокалам остатки вина, привезённого из ресторана. — Очень воспитанным, – повторила она с лукавой улыбкой. Он не удержался, притянул её ближе, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие ванилью и лёгкими цветочными духами, вдыхая этот запах так жадно, будто боялся, что однажды может его лишиться. Однако постепенно смешного в происходящем становилось всё меньше. В социальных сетях Райли ежедневно получала сотни сообщений от совершенно незнакомых людей. Кто-то приглашал её на свидание, будто не замечая обручального кольца на всех её фотографиях. Кто-то писал ей длинные, витиеватые стихи, полные пафосных сравнений с античными богинями. Кто-то предлагал дорогие подарки — украшения, путешествия, даже автомобили — в обмен на простое внимание. Она удаляла всё это, даже не читая до конца, стараясь не пускать чужие фантазии в свою и без того переполненную новыми заботами жизнь. Но Деклан видел, как это утомляет её — видел по тому, как она потирала виски по вечерам, как всё дольше засиживалась перед телефоном, прежде чем отложить его в сторону с тяжёлым вздохом, как иногда её улыбка на мероприятиях становилась чуть более натянутой, чем обычно. А потом появился один особенно настойчивый поклонник — известный итальянский предприниматель, чьё имя часто мелькало в деловых изданиях, человек, привыкший получать в жизни абсолютно всё, чего бы ни пожелал, и явно решивший, что красивая замужняя женщина не станет исключением из этого правила. Каждый раз на светских мероприятиях он оказывался поблизости от Райли, будто нарочно подгадывая своё появление так, чтобы столкнуться с ней у бара или возле фуршетного стола. Каждый раз присылал ей огромные, вычурные букеты, от которых её квартира временами напоминала цветочный магазин. Каждый раз он с завидным упорством игнорировал слово «нет», произнесённое ею вежливо, но твёрдо, будто отказ был для него не более чем формальным этапом переговоров, который следует просто перетерпеть. Деклан терпел долго. Очень долго, стискивая зубы каждый раз, когда видел этого человека рядом со своей женой, напоминая себе, что ревность — не повод устраивать сцену на глазах у сотни гостей, что Райли достаточно взрослая и мудрая женщина, чтобы самой справляться с назойливым вниманием. Но однажды терпение всё же закончилось...

***

Во время очередного благотворительного вечера, проходившего в роскошном палаццо на берегу канала, где хрустальные люстры отбрасывали тысячи бликов на мраморный пол, а музыканты играли что-то тихое и меланхоличное, этот мужчина снова подошёл к Райли, стоявшей у высокого окна с бокалом шампанского в руке. — Может быть, всё-таки поужинаем? – произнёс он с самоуверенной улыбкой, будто уже заранее знал ответ. — Я замужем, – ответила она спокойно, но твёрдо, отступая на полшага назад. — Муж не узнает, – усмехнулся он, придвигаясь ближе. И этот самый момент рядом появился Деклан, будто материализовавшийся из ниоткуда, хотя на самом деле он просто наблюдал за этой сценой издалека уже несколько минут, чувствуя, как внутри разгорается тот самый холодный, контролируемый гнев, который был знаком ему лишь в самые критические моменты жизни. Он положил ладонь на талию жены жестом одновременно нежным и абсолютно собственническим, ощущая под пальцами тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, и это простое прикосновение будто вернуло ему почву под ногами. Он улыбнулся — спокойно, даже слишком спокойно, той улыбкой, которая обычно предвещала бурю для тех, кто умел её читать. — Простите. Кажется, моя жена уже ответила, – произнёс он ровным, бархатным голосом, в котором, однако, звенела сталь. — Мы просто разговаривали, – попытался возразить предприниматель, всё ещё не желая отступать. — Нет, – коротко и твёрдо ответил Деклан. Голубые глаза Деклана в этот момент оставались совершенно холодными, лишёнными привычной теплоты, с которой он обычно смотрел на весь мир. — Вы не разговаривали. Вы не услышали отказ, – произнёс он, и каждое слово падало между ними тяжёлым, отточенным камнем. Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалось всё — и предупреждение, и абсолютная уверенность в своей правоте, и то особое, первобытное чувство, которое заставляет мужчину защищать свою женщину не словами, а самим присутствием, самой силой характера. После этого поклонник, не найдя, что ответить, молча развернулся и удалился в толпу гостей, стараясь сохранить остатки достоинства.

***

В машине, по дороге домой, Райли осторожно коснулась руки мужа, лежащей на руле, чувствуя, как та всё ещё немного напряжена. — Спасибо, – тихо произнесла она, глядя на его профиль, освещённый мягким светом уличных фонарей, проносящихся мимо. Он молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, будто всё ещё пытался справиться с бурей эмоций внутри себя. Потом вдруг тихо произнёс, не поворачивая головы: — Мне не нравится, что на тебя постоянно смотрят. Она улыбнулась, чувствуя, как эта простая фраза согревает её изнутри лучше любых пышных комплиментов. — На закат тоже все смотрят, – заметила она мягко, пытаясь разрядить обстановку лёгкой шуткой. Он на мгновение повернулся к ней, остановившись на красный сигнал светофора, и в его глазах промелькнуло что-то одновременно ревнивое и невероятно нежное. — Закат не может уйти с кем-нибудь домой, – произнёс он серьёзно, хотя в уголках его губ уже пряталась улыбка. Она рассмеялась так искренне, запрокинув голову, что даже он, всё ещё немного напряжённый после случившегося, не смог сдержать ответной улыбки, глядя на неё с той особенной нежностью, которая появляется только у людей, давно и безоговорочно любящих друг друга.

***

Но вечером, уже дома, разговор всё же состоялся — честный, без ссор, без громких слов, тот разговор, который случается только между людьми, доверяющими друг другу настолько, чтобы говорить о самых уязвимых своих чувствах. Они сидели на балконе их квартиры, откуда открывался вид на тёмные крыши города, усыпанные редкими огнями, и Деклан, держа в руках бокал вина, к которому так и не притронулся, вдруг признался, глядя куда-то в темноту: — Иногда мне кажется, что я должен постоянно тебя защищать. — От кого? – спросила она мягко, придвигаясь ближе и кладя голову ему на плечо. — От всего мира, – ответил он тихо, и в его голосе прозвучала непривычная, почти детская уязвимость. Райли взяла его за руку, переплетая свои тонкие пальцы с его сильными, теплыми пальцами архитектора, привыкшими держать карандаш и чертёжные линейки. — А мне кажется, что ты защищаешь меня даже тогда, когда опасности нет, – произнесла она нежно, поднимая на него взгляд. Он виновато улыбнулся, отводя глаза, будто она разгадала какую-то его тайну. — Наверное, – признал он тихо. — Ты ревнуешь не потому, что не доверяешь мне, – продолжила она, чувствуя, как под её словами скрывается нечто большее, чем простое утешение. — Именно, – подтвердил он, глядя на неё с той открытостью, которую позволял себе только с ней одной. Она кивнула, чувствуя, как в груди разливается тёплая волна понимания и близости. — Ты просто боишься потерять меня, – произнесла она тихо, почти шёпотом, будто эти слова были слишком хрупкими, чтобы произносить их громче. Он не ответил. Потому что это была правда, слишком очевидная и слишком глубокая, чтобы облекать её в звуки. Вместо ответа он лишь притянул её ближе, обнимая крепко, будто действительно боялся, что весь остальной мир может однажды забрать её у него, и в этой тишине, нарушаемой только далёким шумом ночного города, была заключена вся суть их отношений — та особая, безмолвная близость, которая говорит больше любых признаний.

***

Через несколько недель рекламная кампания достигла своего пика, превратив жизнь Райли в настоящий круговорот встреч, интервью и фотосессий. Журналисты буквально осаждали её просьбами об интервью, а фотографы преследовали даже на самых обычных прогулках по городу, ловя каждый её жест в объективы камер. Во время одной особенно многолюдной пресс-конференции, организованной ювелирным домом в честь завершения кампании, журналист неожиданно спросил, наклонившись вперёд с микрофоном в руке: — Муж не ревнует вас к такому вниманию? Зал наполнился лёгким смехом, а десятки камер тут же нацелились на её лицо в ожидании ответа. Райли улыбнулась, чувствуя, как этот вопрос, при всей его неловкости, коснулся чего-то очень настоящего в её сердце. — Иногда немного, – призналась она честно, вызвав новую волну смеха в зале. — И что вы ему говорите? – уточнил журналист с любопытной улыбкой. Она на мгновение задумалась, а потом посмотрела прямо в объектив главной телекамеры, будто обращаясь не к безликой аудитории, а к одному-единственному человеку, который, возможно, смотрел эту трансляцию дома. — Каждый вечер одно и то же, – произнесла она тихо, но твёрдо, и в зале воцарилась тишина, все ждали продолжения. — «Я всё ещё выбираю тебя», – произнесла она эти слова медленно, отчётливо, вкладывая в них всю искренность своего сердца.

***

На следующий день эта фраза появилась почти во всех итальянских новостных изданиях, растиражированная тысячами перепостов, обсуждаемая в утренних шоу и на страницах глянцевых журналов, — простая, но невероятно искренняя фраза замужней женщины, ставшей внезапно знаменитой, но не забывшей о том, что действительно имеет значение в её жизни. Деклан увидел эту новость утром за завтраком, листая ленту на телефоне, пока кофе медленно остывал в его чашке. Он ничего не сказал в первую секунду, просто замер, вглядываясь в знакомые слова, произнесённые его женой перед десятками камер. Потом отложил телефон, поднялся из-за стола, подошёл к Райли, стоявшей у плиты и переворачивающей омлет, и осторожно, будто боясь спугнуть момент, обнял её сзади, зарываясь лицом в изгиб её шеи. Он поцеловал её в висок мягко, почти невесомо, вложив в это простое прикосновение губ больше нежности, чем в любые пышные слова признания. — Спасибо, – прошептал он ей в волосы. — За что? – спросила она, поворачиваясь в его объятиях, чтобы видеть его лицо. — За то, что напомнила не журналистам, – произнёс он тихо, глядя ей прямо в глаза с той глубиной чувства, которая иногда сильнее любых слов. — Мне. Она обвила руками его шею, поднимаясь на цыпочки, и на этот раз уже сама коснулась губами его губ — легко, нежно, будто печатью скрепляя всё, что было сказано перед камерами и всё, что осталось невысказанным между ними. Этот поцелуй длился недолго, но в нём было столько тепла и абсолютной, безоговорочной преданности, что забытый на плите омлет успел слегка подгореть, а они оба этого даже не заметили, слишком поглощённые друг другом, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

***

Рекламная кампания закончилась спустя несколько месяцев, так же неожиданно, как и началась. Плакаты постепенно снимали с городских стен, витрины менялись, украшаясь новыми лицами новых сезонных коллекций, и город медленно, но верно возвращался к своему привычному облику, будто вся эта феерия славы была лишь ярким, но временным сном.

***

Однажды тёплым весенним вечером супруги гуляли по Риму, наслаждаясь редкой возможностью провести время вдвоём без камер и назойливого внимания, держась за руки, как в самые первые дни знакомства, останавливаясь у маленьких сувенирных лавок и заглядывая в окна уютных тратторий, откуда доносились ароматы свежей пасты и запечённого чеснока. На одной из площадей они случайно увидели рабочих, которые как раз демонтировали огромный баннер с изображением Райли, аккуратно сворачивая гигантское полотно, ещё недавно украшавшее фасад целого здания. Она остановилась, невольно замедлив шаг, и несколько секунд молча смотрела, как её собственное лицо медленно исчезает с фасада, складываясь в плотный рулон в руках рабочих, будто вместе с этим полотном сворачивалась и та странная, головокружительная глава её жизни. — Странное чувство, – произнесла она тихо, всё ещё глядя на опустевшую стену здания. — Жалеешь? – спросил Деклан осторожно, наблюдая за выражением её лица. Она покачала головой, и в этом движении не было ни капли сомнения. — Нет. — Почему? – спросил он с искренним любопытством, слегка сжимая её руку в своей. Райли переплела свои пальцы с его пальцами крепче, чувствуя, как это простое прикосновение возвращает ей ощущение дома посреди чужого, шумного города. — Потому что самое важное место, где я хочу остаться, никогда не было на рекламном плакате, – произнесла она мягко, поднимая на него взгляд, полный тепла. — А где? – спросил он тихо, уже, кажется, зная ответ, но желая услышать его вслух. Она посмотрела на мужа долгим, нежным взглядом, в котором отражались вечерние огни города и вся глубина её чувств к этому человеку. — Рядом с тобой, – произнесла она просто, без всякого пафоса, потому что для таких истин пафос был совершенно не нужен. Деклан тихо улыбнулся, той особенной улыбкой, которая появлялась у него только в самые искренние моменты жизни. — Знаешь... – начал он, но не сразу продолжил, подбирая слова. — Что? – спросила она с любопытством, чувствуя, как внутри разливается тепло предвкушения. — Когда всё это началось, я думал, что главная проблема в том, что моя жена слишком красивая, – признался он с лёгкой усмешкой, вспоминая тот день, когда впервые увидел билборд с её лицом. — А теперь? – спросила она, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее в предвкушении его ответа. Он легко коснулся кончика её носа пальцем, жестом одновременно шутливым и невероятно нежным, будто эта простая ласка была для них своеобразным семейным ритуалом. — Теперь понял, что проблема совсем другая, – произнёс он тихо, притягивая её ближе за талию. — Какая же? – спросила она едва слышно, чувствуя его дыхание совсем рядом со своим лицом. — В том, что весь мир наконец заметил то, что я понял ещё много лет назад, – прошептал он, и в этот момент расстояние между их лицами сократилось до последнего вздоха. Он наклонился медленно, давая ей время отстраниться, если она того захочет, но она лишь приподнялась на носочки, сокращая последние миллиметры между ними, и их губы встретились в поцелуе — не торопливом, не жадном, а бесконечно нежном, полном той особенной, выстраданной близости, которая рождается только после испытаний, пройденных вместе. Его ладонь скользнула по её щеке, большой палец нежно провёл по скуле, будто он хотел запомнить каждую черту её лица заново, а она вплела пальцы в его светлые волосы, притягивая ближе, отвечая на поцелуй с той же глубиной чувства, с какой он его начал. Вокруг них шумел вечерний Рим — спешили туристы с картами в руках, звенели бокалы на открытых террасах ближайших кафе, кто-то смеялся за соседним столиком, где-то вдалеке играла скрипка, выводя мелодию, полную южной страсти, — но для них самих весь этот шум растворился в блаженной тишине, существующей только для двоих. Когда поцелуй наконец прервался, они ещё долго стояли, прижавшись лбами друг к другу, восстанавливая дыхание, и Райли тихо рассмеялась, чувствуя себя невероятно, головокружительно счастливой. — Ты специально дождался, пока баннер снимут? – спросила она с лукавой улыбкой, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Может быть, – ответил он с притворной серьёзностью, хотя в его глазах плясали искры смеха. — Не хотел целовать тебя, пока весь город смотрит на нас с фасада того здания. — Ревнивец, – произнесла она нежно, легонько толкая его в плечо. — Собственник, – поправил он с улыбкой, снова притягивая её к себе за талию. — А если я вдруг захочу сняться ещё для одной кампании? – спросила она с притворной невинностью, явно провоцируя его на очередную порцию шутливой ревности. Он тяжело вздохнул, закатывая глаза с деланным отчаянием. — Тогда мне придётся нанять личную охрану, чтобы отгонять от тебя всех желающих пригласить на ужин, – произнёс он серьёзным тоном, хотя уголки его губ предательски подрагивали от сдерживаемого смеха. — А если охрана сама в меня влюбится? – не унималась она, наслаждаясь этой лёгкой перепалкой. — Тогда мне придётся уволить охрану и заняться этим лично, – ответил он невозмутимо, и она рассмеялась так заразительно, что несколько прохожих обернулись на них с добродушными улыбками. Они пошли дальше по вечерней улице, держась за руки, оставив позади опустевшую стену, где ещё недавно красовался огромный портрет Райли. Ветер осторожно перебирал её серебристо-светлые волосы, играя отдельными прядями, а золотистый свет уличных фонарей ложился мягкими бликами на старую, отполированную веками мостовую под их ногами. Вокруг продолжал шуметь вечный город — спешили туристы, фотографируя закат над куполами базилик, звенели бокалы на террасах, где влюблённые пары наслаждались вином и лёгкой беседой, где-то в отдалении слышался смех уличных артистов и переливы аккордеона. Но всё это постепенно растворялось в фоне, отступало на второй план перед тем простым, но невероятно важным чувством, которое связывало их двоих. Потому что для них самым важным на свете оставалось простое, тихое чувство дома — того дома, который не измеряется квадратными метрами или адресом, а живёт в переплетённых пальцах, в понимающих взглядах, в привычке узнавать настроение другого по едва заметному изменению голоса. Этот дом не зависел ни от славы, ни от чужих восхищённых или завистливых взглядов, ни от миллионов билбордов, способных однажды исчезнуть так же внезапно, как и появились. Они остановились у небольшого фонтана на одной из тихих площадей, вдали от туристических маршрутов, где вода тихо журчала в вечерней тишине, а старинные статуи хранили молчаливую память о столетиях, прошедших перед их каменными глазами. Райли присела на невысокий бортик фонтана, а Деклан устроился рядом, обнимая её за плечи и притягивая ближе, так что её голова легла ему на грудь, и она могла слышать ровное, спокойное биение его сердца. — Помнишь, как мы познакомились? – спросила она тихо, глядя на игру лунного света в струях воды. — Ты заблудилась и спросила у меня дорогу, – ответил он с улыбкой в голосе, легко перебирая пальцами её волосы. — А ты специально повёл меня самым длинным путём, – напомнила она, притворяясь возмущённой, хотя в её тоне звучала лишь нежность. — Я хотел провести с тобой чуть больше времени, – признался он честно, ничуть не смущаясь этого давнего маленького обмана. — И, кажется, это сработало. — Определённо сработало, – согласилась она, поднимая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Хотя тогда я и подумать не могла, что однажды окажусь на рекламных плакатах по всей стране. — А я не мог подумать, что буду разгонять твоих поклонников на светских приёмах, – добавил он с лёгкой усмешкой, вспоминая тот вечер в палаццо на берегу канала. — У тебя это отлично получается, – заметила она с искренним восхищением. — Тот бедный официант в Риме до сих пор, наверное, вздрагивает при виде влюблённых пар. — Я всего лишь защищал то, что мне дорого, – произнёс он уже серьёзнее, коснувшись губами её виска. Она прикрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением, чувствуя, как под его заботой и нежностью тает любая усталость, накопившаяся за месяцы бесконечных фотосессий и светских мероприятий.

***

Они посидели так ещё какое-то время, в молчании, которое не требовало слов, наблюдая за тем, как вечерний город постепенно зажигает огни, как небо над куполами соборов окрашивается в глубокие оттенки индиго, как первые звёзды робко проступают на бархатном полотне сумерек. Потом Деклан вдруг предложил, поднимаясь с бортика фонтана и протягивая ей руку: — Знаешь, что мне сейчас хочется больше всего? — Что же? – спросила она, вкладывая свою ладонь в его. — Пойти домой, заказать нашу любимую пиццу и провести весь вечер, не думая ни о каких камерах, – произнёс он с искренним удовольствием в голосе, помогая ей подняться. — А потом? – спросила она с игривой улыбкой, прижимаясь к его боку, пока они шли по вечерней улице. — А потом, может быть, ещё немного этого, – ответил он, останавливаясь и снова целуя её — теперь уже медленно, обстоятельно, без всякой спешки, будто впереди у них была целая вечность, чтобы наслаждаться друг другом. Она обвила руками его шею, отвечая на поцелуй с той же неспешной нежностью, чувствуя, как под их ногами гудит вечный город, а над головой мерцают первые звёзды, но всё это казалось лишь красивым фоном для того единственного, что действительно имело значение — для той любви, которая пережила и славу, и ревность, и назойливое внимание чужих людей, и осталась такой же настоящей, какой была в тот самый первый вечер в маленькой флорентийской траттории. И пока их губы были слиты воедино, а пальцы переплетены, Деклан понимал одну очень простую, но абсолютно неоспоримую вещь: красота действительно может привлечь внимание целого мира, заставить тысячи глаз обратиться к одному лицу, украсить собой десятки городских фасадов. Но любовь — настоящая, выстраданная, проверенная временем и трудностями любовь — всегда точно знает, куда ей возвращаться, даже когда весь мир смотрит совсем в другую сторону...