Письмо из пепла

Предупреждение! Данное произведения не к чему не призывает, все осуждается. Имена и названия чего либо всего лишь совпадение, все выдумка. Английская речь будет не выделенная обычная, немецкая курсивом, французская выделенная, латынь выделенная и курсивом. В то утро чердак Ягоды пах яблочной стружкой и нагретым металлом — запах, который Краза успела выучить за полгода дружбы как продолжение самой Ягоды: тёплое железо и свежая выпечка, омежий фон, от которого отпускало сведённые тревогой плечи. Она сидела на перевёрнутом ящике, поджав ноги, и крутила в пальцах латунную шестерёнку — ту самую, которую они искали уже вторую неделю для регулятора тяги в маленькой плавильной печи. Ягода возилась у верстака, высунув кончик языка, и её круглые розовые очки сползли на нос — она забыла поднять их на лоб, хотя за окном стоял белый декабрьский день, а не слепящий жар горна. — Если этот дедуля Клод не наврал, у него в сарае должна быть целая коробка таких, — Ягода отряхнула руки от металлической пыли и потянулась к своему неизменному шарфу, вязаному, в петлях которого вечно путалась солома. — Он их с довоенных ярмарок таскал, говорит, пригодятся. А мы проверим, пригодятся или нет. Краза поправила закладку в потрёпанном томике, который всюду таскала с собой, и молча кивнула. Её французский всё ещё спотыкался о сложные фразы, но с Ягодой этого и не требовалось — та понимала с полувзгляда, с движения пальцев, с того, как Краза касалась края рукава, когда нервничала. За эти полгода молчание между ними стало общим языком. Они спустились по приставной лестнице, вышли на единственную улицу деревушки — утоптанный снег, низкие каменные ограды, запах дыма из печных труб, — и почти сразу поняли: что-то не так. Воздух стал другим. Не зимним, не домашним. В нём появилась нота, которую Краза не смогла бы назвать сразу, — позже, много позже, она опознает её как озон и сталь, — но уже сейчас от неё сжался желудок. Машины. Много машин. Тёмные, с задранными крыльями, с фарами, припорошёнными инеем. Они стояли у церкви и дальше, у дома старосты, и повсюду — серо-зелёная форма, шинели, сапоги. Людей сгоняли к площади. Краза замедлила шаг, но Ягода уже схватила её за рукав и потащила вдоль забора, стараясь держаться позади всех. — Просто послушаем, — шепнула она, и в её голосе ещё был тот знакомый задор, с которым она обычно предлагала забраться в заброшенную мельницу. — В конце встанем, нос не высовываем. Поняла? Краза сжала пальцами край своего рукава и пошла следом. Толпа густела. От дыхания десятков людей над площадью стоял пар, смешиваясь с выхлопом машин. Кто-то кашлял, кто-то всхлипывал, кто-то молился вполголоса. Староста — низенький дедуля низенький дедуля с жидкой седой бородой — стоял на ступенях церкви, нервно теребя шапку, и говорил с людьми в форме. Те не слушали. Они осматривали толпу методично, с ленцой сытых хищников, и Краза вдруг поняла, что они ищут. Этого слова хватило, чтобы сердце пропустило удар. Она — наполовину японка, наполовину британка — была нетипичной здесь с первого дня. Розовые волосы, которые мать заплетала ей в косу, малиновые глаза, слишком светлая кожа. Ягода, словно почуяв её страх, встала чуть впереди, загородив плечом. Но толпа за их спинами надавила, кто-то грубо толкнул локтем и обе они вылетели вперёд, прямо на открытое пространство перед церковными ступенями. Ягода вцепилась в рукав платья Кразы так, что побелели костяшки. Один из военных развернулся к толпе целиком. Не просто военный — сразу видно. Слишком высокий, слишком прямой, слишком... другой. Чёрное пальто поверх лабораторного халата, который белел из-под полы, как чужая кость. Ремни на торсе с карманами для инструментов — не для оружия, для чего-то хуже. На правом плече — маска в виде вытянутой вороньей головы, пустые глазницы которой смотрели в никуда. На левом — чёрный мех, воронье крыло, живое в своей неподвижности. Сапоги до колен, перчатки по локоть — и лицо, вернее, его верхняя половина, скрытая конусовидной маской. Не ткань, не кожа — что-то твёрдое, керамическое, с узкими прорезями на месте глаз. Нижняя половина лица оставалась открытой: бледные, почти бескровные губы, резкая линия челюсти, и — шрам. Он спускался от левого глаза вниз, исчезая под маской и продолжаясь на щеке, старый, выбеленный временем, но всё ещё чёткий, как трещина на фарфоре. Краза не могла отвести взгляд. Она смотрела на этого человека и чувствовала, как её собственные феромоны — старые книги и тёплый воск — сворачиваются внутри, прячутся, как зверёк в нору. От мужчины не пахло почти ничем. Только озон, только холодная сталь. Альфа. Но не такой, каких она встречала раньше. Те пахли мускусом, дымом, землёй — жизнью. Этот пах пустотой, стерильной и абсолютной, как операционная. Он не смотрел в толпу. Он её сканировал. И когда невидимый за маской взгляд скользнул по Кразе — она почувствовала это физически, как прикосновение ледяного пальца к позвоночнику. Ягода дёрнула её назад, вжавшись спиной в чью-то овчину. Её очки сползли на лоб, открыв широко распахнутые карие глаза — в них плескался страх, тот самый, которого Краза не видела у подруги ни разу за все эти месяцы. — Уходим, — одними губами выдохнула Ягода, не разжимая пальцев на её рукаве. — Сейчас, пока он... Голос оказался неожиданно спокойным. Почти мягким. И от этого — в разы страшнее, чем если бы он рявкнул по-военному. — Дотторе. Исследовательский центр «Элизиум», — произнёс он, и слова легли на морозный воздух ровно, без усилия, как будто он не представлялся толпе перепуганных крестьян, а зачитывал протокол в тишине лаборатории. В его речи слышался акцент — не грубый, а странно слоистый: немецкая точность в построении фразы, французская плавность в окончаниях. — Мы не причиним вреда гражданским. Нас интересуют только нетипичные индивиды. Те, чья динамика или физиология представляют научный интерес. Он сделал шаг вперёд. Сапоги хрустнули по утоптанному снегу. Ягода, всё ещё вжимавшаяся спиной в овчину чужого тулупа, увидела, как из-под полы его пальто блеснул край планшета — туда он что-то заносил, методично, не глядя. Как будто толпа перед ним была не людьми, а столбцами данных. Краза стояла, замерев. Её пальцы, всё ещё сжимавшие латунную шестерёнку в кармане, онемели. Она смотрела, как человек в маске медленно поворачивает голову, сканируя толпу, и знала — кожей, инстинктом, тем самым омежьим чутьём, которое она ненавидела в себе, — что он остановится на ней. Не может не остановиться. Она была нетипичной во всём: наполовину японка с розовыми волосами и малиновыми глазами, омега с редким феромонным профилем, дочь двух учёных, которые когда-то думали, что миру нужны светлые умы, а не чистые крови. Он остановился. Маска чуть наклонилась — едва заметно, как птица, заметившая что-то блестящее в траве. Прорези смотрели прямо на неё. — Эта, — произнёс он всё тем же ровным голосом, и один из солдат позади него тут же дёрнулся, как пёс, получивший команду. Ягода не думала. Она никогда не думала, когда страх захлёстывал с головой, — она действовала. Вылетела вперёд, заслонив Кразу, расставив руки, как будто её ста шестидесяти сантиметров могло хватить, чтобы загородить подругу от целого отряда. — Она не нетипичная! — выкрикнула она на своём быстром, картавом французском, и розовые очки слетели с головы, звякнув о мёрзлую землю. — Она просто... она... Она не успела придумать, кто «она просто». Солдат — молодой, белобрысый, с ничего не выражающим лицом — отшвырнул её в сторону. Без злобы, без усилия. Просто как ветку с дороги убрал. Ягода не вскрикнула — воздух вышибло из лёгких, когда спина встретилась с промёрзшей булыжной мостовой. Перед глазами вспыхнуло белым, потом потемнело, а когда зрение вернулось, она увидела только сапоги. Чёрные. До колен. Проходящие мимо. Двое других солдат уже тащили Кразу. Не грубо — но и не спрашивая. Один держал за локоть, второй подхватил под вторую руку, и её ноги, запнувшиеся о подол платья, проехались по снегу. Она не кричала. Не вырывалась. Её лицо застыло в том особенном выражении, которое Ягода уже видела однажды — когда в кузницу забежала раненая лиса и забилась в угол, глядя на них с Кразой огромными, совершенно пустыми от ужаса глазами. — Краза! — голос Ягоды сорвался, ушёл в визг. Она попыталась встать, но лодыжка подломилась, и она снова рухнула на колени. — Краза, нет! — она вскинула голову на человека в маске, который проходил мимо неё к чёрной машине. — Пожалуйста! Она ничего не сделала! Она... Дотторе не обернулся. Он шёл к машине тем же размеренным шагом, и Ягода увидела, как он на ходу делает пометку в планшете — карандаш скользнул по бумаге коротким, точным движением. Её даже не существовало для него. Её крика не существовало. Существовали только данные. Кразу уже заталкивали в машину. Она успела повернуть голову — всего на секунду — и встретилась взглядом с Ягодой. Её малиновые глаза были сухими. Она смотрела не с мольбой, не с ужасом — а с каким-то странным, почти извиняющимся спокойствием, как будто говорила: «Так и должно было случиться. Я всегда знала, что за мной придут». Дверца захлопнулась, отрезав её лицо, и кортеж машин медленно, вразвалочку на ухабах, пополз прочь Ягода не помнила, как встала. Не помнила, как бежала. Только ветки, хлещущие по лицу, когда она срезала путь через сад, и очки, раздавленные на мостовой, оставшиеся лежать у церковных ступеней — золотая оправа, треснувшая розовая линза. Она ворвалась в дом, даже не постучав, — просто влетела в дверь и рухнула на колени прямо в прихожей, хватая ртом воздух, перемешанный со слезами. Мей стояла у плиты. Она обернулась, и деревянная ложка выпала из её пальцев, стукнув о каменный пол. На лице матери — спокойном, точеном, таком похожем на лицо Кразы в его лучшие дни — отразилось понимание прежде, чем Ягода успела выдавить хоть слово. — Её забрали, — выдохнула Ягода, и голос её был уже не криком, а хрипом, сдавленным, почти нечеловеческим. — Там был человек в маске. Он назвал себя Дотторе. Он сказал... нетипичные... он её... madame Mэй, её увезли, я не смогла, я... Она зарыдала, уткнувшись лицом в ладони, всё ещё стоя на коленях в лужице растаявшего с её сапог снега. Её трясло. Запах — тёплое железо, свежая выпечка — пропитался горечью, и Мей, всегда сдержанная, всегда собранная, опустилась рядом с ней на пол и молча прижала французскую девочку к груди. За окном завыл ветер, и где-то далеко, за лесом, за холмами, за линией фронта, растворился в зимних сумерках кортеж машин, увозивший Кразу в место, которого не существовало ни на одной карте.