У винтовки есть хозяин

— Отпусти его! — Диким зверем кричал Том, дёргаясь так сильно, что затрещали руки, и охраннику пришлось обхватить его поперек туловища, чтобы сдержать. — Отпусти Гарри, мерзкое отродье, пусти! Гарри плакал, весь трясся пока его волокли за собой, но старался не сопротивляться, из-за ужасной боли в запястье. Это была его вина... Не надо было звать Тома, тащить его за собой. Он лишь хотел заработать чуть больше денег, чтобы поесть что-то кроме хлеба, супа или воды, купить конфеты, ведь месяц назад у него был день рождения. В день рождения Том всегда разрешал покупать конфеты, если оставались деньги... Но в тот месяц их не было, им нужна была одежда. Поэтому Гарри потащил его на вокзал сегодня, поэтому так активно выпрашивал деньги или карточки, выдумывая историю про умирающую от рака мать и необходимость лечения. Поэтому их заметила охрана. Том взбрыкнулся особенно сильно и хорошенько ударился ногой о дверной косяк, когда их затаскивали с общественного перона в рабочую каморку. Охранник чертыхнулся и наконец отпустил мальчика, запирая дверь. Разумеется, Реддл сразу же бросился к младшему брату, выхватывая его из чужих рук и закрывая собой. Очки его, должно быть, слетели в процессе борьбы, поэтому мальчик нелепо щурился. Пусть только попробуют еще раз тронуть то, что принадлежит ему или вызвать социальных работников или полицию... Им придется переехать снова. Потому что Том снова кого-нибудь серьёзно покалечит. — Черт возьми, этот ребёнок меня укусил, — глухим басом сокрушался тучный мужчина с густой бородой. — Проверься на бешенство, у бродяжек всякое может быть, — усмехнулся ему коллега, подходя ближе к мальчишкам. — Ну что, где ваш покровитель или алкаши-родители?! — Нет их, — огрызнулся Том. — До приюта сами дойдём, выпусти. — Уважительно разговаривай, малолетка, — мужчина демонстративно замахнулся, полностью удовлетворившись тем, как вздрогнул Том и сжался Гарри. — Вам сколько лет? Сколько?! Сказал быстро, пока я не вызвал полицию! — Шестнадцать, уродливая сволочь! — Перестал хранить молчание Реддл, когда охранник подошёл к телефону. — А ему одиннадцать. — Шестнадцать, а всё по вагонам побираешься? — Разочарованно цокнул второй. — Здоровый парень, мог бы на нормальной работе работать, нет же, позоришься! — Не ваше гребаное дело. Пусти, мы домой пойдём. Просто на конфеты хотели заработать… у него, — Том взял Гарри за руку, сделав такое невинное, преисполненное болью лицо, что в глазах невольно возникали слёзы, — день рождения скоро. Один раз в году сладкое едим… что мне, младшему брату подарок нельзя сделать? Оставить его одного на улице, без защиты, пока работаю?! Мужчины, кажется, почувствовали себя виноватыми. По крайней мере первый точно. Неловко почесал бороду, отведя глаза и вдруг залез рукой в глубокий карман куртки. Затем достал оттуда пару скомканных бумажек и всунул в руку Тому, сделав знак, чтобы коллега открыл дверь. — Идите-ка отсюда, поешьте, коль ничейные. И купи-ка лучше себе ботинки и брату учебники, да иди на стройку какую-нибудь работать. Нечего вам тут шататься… время неспокойное. — Спасибо, дяденька, — поблагодарил вместо брата Гарри и первым поднялся, потянув его за собой, в свет вокзала и шум толпы. Как только они вышли, Том взглянул на деньги, зажатые в руке. Там лежало несколько карточек: на покупку сладкого и ботинок. И один фунт. Вместе с тем, что они успели выпросить у пассажиров, у них всего было один фунт, десять шиллингов и 4 унции. Даже если половину из этого отберет «дядя», им хватит на конфеты. И даже на что-то посытнее супа, возможно. На новую кофту для Гарри, если Том не будет есть свою порцию. Или на ботинки, если они не будут покупать конфеты. Гарри подошёл ближе, облокачиваясь на плечо старшего брата, щурясь, чтобы рассмотреть нечётко видные буквы. — На что карточки? — Не знаю. — Том внимательно их рассматривал, крутя в руках. — Я ведь не умею читать. И они молча двинулись к выходу с Кингс-Кросс. Вокзал, этот бурлящий котел, был их основным местом работы. Солдаты в шинелях, плачущие женщины, дым паровозов, запах угля и мокрой шерсти. Своим жалким видом худой и маленький Гарри отлично вызывал жалость, выпрашивая хлеб для больной мамы или пару унций для ее лекарств. Разумеется, никакой мамы не было. Кто-то это понимал, кто-то нет. Том же был рядом только для того, чтобы отбивать ребёнка от попрошаек постарше. От тех ублюдков, кто притворялся инвалидом войны, без руки или без ноги, пряча их за мешковатой одеждой. Кто-то даже притворялся слепым. Таких Том ненавидел сильнее всего, потому что удар у них был очень крепкий, не скованный якобы отсутствием конечности. Но и Реддл мог похвастаться знанием некоторых приёмов. За пару лет он научился давать отпор так, чтобы больше не лезли. Город с наступлением ночи постепенно погружался во тьму. Те окна, что не были забиты фанерой, занавешивались плотными шторами, фонари уже постепенно гасли. Люди начинали заклеивать карманные фонарики бумагой, оставляя только узкие полоски. Всё, чтобы их не заметили и не подстрелили. Всё это было очень удобно для карманников. Когда-то и они с Гарри промышляли воровством, пока их несколько раз не поймали. Тома тогда так сильно побил «дядя», что они пообещали никогда больше не вытаскивать у людей из карманов продуктовые карточки. Что будут только пытаться заработать честным трудом и попрошайничать. Правда, никто не хотел брать на свою голову странно, хоть и красиво выглядещего, тощего парня или одиннадцатилетнего ребёнка. Только если работник не требовался срочно. Но такое бывало очень редко, конечно. Особенно сейчас, когда работа нужна была абсолютно всем, кто не воевал. — Не успеваем в магазин, — посетовал Том, крепко держа брата за руку, опасаясь преступников, и словно не обращая внимания на боль в сильно ушибленной голени. — «Дядя», наверное, купил супа… поедим дома, хорошо? — Разумеется. Иди сразу к себе, не попадайся на глаза. — Угу, — кто-то быстро промчался мимо и Гарри вжался в тело Реддла, вздрогнув. На всякий случай ощупал карман. Ничего не украли… — Почему ты не бросил меня? — Что? — Констебль погнался за мной, а не за тобой. Ты мог бы уйти оттуда без меня, потом бы встретились… тогда бы и в магазин успел. Почему не бросил? — Какой же ты глупый, Гарри, даже такого не понимаешь. Потому что я никогда тебя не оставлю. Ты ведь мой брат. И никуда не должен деться от меня, чтобы ни случилось. Поттер на это не ответил, лишь затравленно кивнул и крепче сжал его большую ладонь. Никакими братьями, на деле, они не были. Обычные сироты, выросшие в монастырском приюте, оба убили своих матерей родами, обоих миссис Коул — заведующая приюта — просто ненавидела и боялась. Если к Гарри — сыну монахини, изнасилованной каким-то богатым пьяным бабником — она относилась с бо́льшим терпением из-за его покорного характера, лишь иногда пугаясь тех странностей, что происходили вокруг него, то Тома считала самым настоящим сыном дьявола. Говорила, что мать его — ведьма и любовница Сатаны, а потому и умерла в монастыре, где ей не могли помочь дьявольские силы, а Бог отвернулся. Том с раннего детства почти не плакал, держался обособленно, и даже отчуждённо, не слушался, смотрел прямо в глаза не мигая, ненавидел прикосновения, и проявлял странные знаки внимания к ребёнку, к Гарри, что подселили к нему в комнату, за отсутствием альтернатив. Реддл был особенно жесток и в этом любопытен, часто срывая свою агрессию на животных и других невинных существах, что демонстрировал другим детям, угрожал им, а также манипулировал нянечками, всегда вызнавал самые грязные их секреты и шантажировал. Разумеется, его боялись. И этого пугающего дьявола из него пытались изгнать. Его опускали в ледяную ванну, держали там и доводили судорогами от ледяной воды до того, что он мочился под себя, а затем заставляли вытирать пол собственной одеждой; жгли прямо на его обнаженном теле пучки сухой горькой травы, выжигая на коже сочащиеся смердящие волдыри вперемешку с копотью и золой, пока он задыхался от едкого дыма; заставляли молится на коленях на каменном полу вместо сна, а когда он случайно засыпал или начинал терять сознание — били розгами или обливали холодной водой; морили голодом до режущих судорог и рвоты зеленой желчью желудка; запирали его в тесном и темном чулане, насмехаясь потом над тем, как после он щурится и прячет глаза от резкого света; избивали жесткими кожаными ремнями и тяжелыми четками, целясь по рукам и спине, пока он не превращался в безвольную, распухшую массу и пеленали в мокрые простыни как безумного младенца, бросая в углу, где он часами лежал безмолвным, мычащим свертком, не способным даже утереть слезы, под пристальным взглядом невольного зрителя в лице Гарри. Том прожил там всю свою жизнь. Гарри же — 9 лет. Не удивительно, что Том вырос худым мальчиком, покрытым страшными шрамами, что он мало ел, был терпелив, совсем не боялся огня, был мало восприимчив к боли, хотя постоянно страдал от отека коленей, а руки и ноги всегда оставались ледяными, идеально контролировал своё лицо, часто был агрессивен, наизусть знал Библию и молитвы, но ненавидел их, и сбежал из того проклятого места, как только выдалась возможность. Удивительно, что он оставался красив. При всём их образе жизни, Гарри не мог отрицать чарующую красоту своего названного старшего брата. Он был очень привлекательным молодым человеком с аристократической осанкой, с тонкими чертами лица, впалыми щеками, тёмными глазами и чёрными волосами. Вполне мог очаровать любую даму. Стать жиголо и жить в роскоши, как любовник какой-нибудь жены генерала. И всё же он выбирал жизнь попрошайки и бродяги, хотел вырастить из Гарри приличного человека и заняться своим будущем, добиться всего сам. Он знал, что сможет, и потому терпеливо ждал возможности. Их дом находился на восточной окраине Лондона, в Ист-Энде, зажатый между грохочущими доками и закопчёнными стенами закрытого завода. Этот район немецкая авиация когда-то бомбила особенно жестоко, поэтому вся улица представляла собой месиво из битого кирпича. Снаружи казалось, что в доме невозможно жить. Левая часть трёхэтажного здания из тёмно-красного, почти чёрного от угольной пыли, кирпича была полностью срезана фугасным снарядом — обнажились перекрытия и куски старых обоев. Но правая половина более менее уцелела. Только окна там были без стекол, забиты досками, фанерой и железными листами. То есть, всем, что валялось тогда на земле. Возле порога вечно стоял тяжёлый, удушливый запах застоявшейся болотной воды из Темзы, дегтярного мыла и дешёвого табака. А у двери валялись окурки. Сегодня их было слишком много. — У него гости. Пошли. Они обогнули дом. Их комнатка была на втором этаже, а перед окном, где Том отковырял доску так, чтобы можно было залезать и вылезать, были навалены кирпичи. И всё равно было высоковато. Поэтому Реддл помог младшему брату забраться внутрь, посадив его на свои плечи. И стоило Гарри скрыться в их личном убежище, сам пошел к основному входу. Дверь тихо скрипнула, когда Том её толкнул, и стукнулась о сапоги. Одна пара «дяди» и еще три непонятно кого… но и ладно. Гремели кружками только из гостиной, что граничила с разрушенной частью дома, а потому была наполовину завалена. Зато самая просторная. Том разулся, чтобы не шуметь, и мышью прокрался на кухню, зашуршав в деревянных шкафчиках. «Дядя» постоянно перепрятывал еду, не понятно для чего. В этот раз положил ее в духовку, за ворох полотенец. Не очень креативно. Том аккуратно спрятал две банки консервированного супа под бесформенной одеждой, но стоило ему развернутся, как тут же столкнулся нос к носу с «дядей». И он был чертовски пьян — судя по запаху, который не перебивала даже зажжённая сигарета в руках. Реддл уставился на него немигающим, безразличным взглядом. Уродливый. Высокий, жилистый, вечно сутулящийся, косящий под хромого на левую ногу, лишь бы не забрали в армию, с кривым огромным носом, твердыми губами, правый угол которых пересекал шрам, и мутными серыми глазами, будто постоянно пьян. И от него воняло. Постоянно воняло дешевым алкоголем, сигаретами, мазутом, тиной и пылью, терпеть долго было невозможно. А из-за торчащих костей, худых запястий, впалых щёк и редкой бороденки он вызывал только жалость. Но это когда хромал. Когда его видели. Лишь однажды Том видел его наедине с самим собой — когда подсматривал в дверную щель его комнаты. Тогда этот мужчина его и заинтересовал. Потому что он не хромал. Более того, его спина становилась прямой как штык, походка чеканной, руки были вытянуты по швам. И он что-то тщательно записал в блокнот, который потом спрятал в матрас. После этого случая, Том понял, что они явно попали не к тому человеку, к кому-то опасному. Но, по крайней мере, ему было на них плевать. Это было лучше, чем в приюте. — Что смотришь, щенок? — «Дядя» пьяно пошатнулся, тут же опершись о дверной косяк. — Опять воруешь? — Нет, деньги принес. — Том тут же скользнул в карман, выкладывая на стол перед ним 8 шиллингов, 4 унции и продуктовые карточки. Так было быстрее. — Я ничего не слышал и никого не видел. — Словно заученный текст, отчеканил он. — Нас только трое в доме. Больше никого нет. — Подними футболку. — Нет. — Еду, всё таки, воруешь, щенок… Недоросль еще для такого. Подойди. Том вынужденно послушался, действительно сделав шаг на встречу. Так было проще. За непослушание их обоих били по очереди, и сегодня была очередь Гарри. Что страшнее, «дядя» не был из того типа взрослых, кто распалялся из-за детских криков, из-за мученического выражения лица. Для него любая порка, избиение, запертая дверь была лишь техническим действием, чем-то выученным, необходимым, будто зубы почистить. Хотя, зубы они редко чистили. «Дядя» грубо схватил его за ухо, оттянул в сторону до красноты, почти до хруста, и прижал к коже за ним сигарету. Рядом уже было несколько таких же круглых шрамов. Обожжённая плоть и волосы шипели, поджигались и тут же затухали, когда окурок вкручивали в кожу. Лицо Тома сковала невольная болезненная судорога, однако он не кричал и не пытался вырваться — бесполезно, только ухо сломает. Когда «дядя» счел нужным, он отпустил ребёнка, грубым жестом выталкивая с кухни. — Чтобы сегодня вас обоих не видел. — Не планировали показываться, — не сдержался от ненужного ответа Том, уходя на второй этаж. Он был не в лучшем состоянии, чем первый. Там всё так же осталась пыль и грязь, по углам даже лежали затупившиеся осколки выбитых окон, так что Том надел ботинки обратно. Второй этаж пострадал больше, потому что крыша там обвалилась, в итоге оставив только две комнаты. Одна из них была комнатой «дяди» — всегда чистая, аккуратная, запретная. Туда нельзя было заходить даже под дулом пистолета — это было единственное правило, нарушение которого каралось смертью. Это не проговаривалось, но понять интуитивно не составляло труда. Ведь только там стояла новая, крепкая дверь, с тяжелым замком, на случай, если их захотят ограбить или пригретые сиротки не смогут сдержать любопытства. А вот вторая комната представляла из себя бывшую каморку, две трети из которой занимал матрас с ворохом одеял и одежды на нем, а оставшуюся треть занимал небольшой ящик с их скромными пожитками. Там всегда было влажно и душно, воняло болотной водой с улицы из-за выбитого стекла. Они старались поддерживать чистоту, как того требовал Том: каждый день вытирали пыль с ящиков, убирали паутинку, которая всё равно появлялась снова, хотя паука они еще ни разу не видели, регулярно стирали одеяла и одежду, чистили ботинки, выбивали пыль из матраса, мыли пол. Очищали подоконник от совиных перьев. Возможно, их комната и была в разы меньше комнаты в приюте, как и еда была хуже, как и улица за окном была громче и опаснее, зато здесь, вдвоем, в своем маленьком и уютном мирке, они были свободны. Могли делать что хотели, ни у кого не спрашивая, нужно было только делится деньгами и не мешать второму жильцу этого дома. «Он шпион, как думаешь?» — спросил однажды Том, когда они засыпали в обнимку. — «Он странный, но не преступник. Приютил нас, как прикрытие… Запрещает заходить в комнату.» «Думаю, он просто не хочет на войну.» — Ответил тогда Гарри, успокаивая паранойю брата. — «Кто же хочет убивать людей? Поэтому и прикрывается нами. Да и он ведь хромой…» Реддл больше не поднимал с ним эту небезопасную тему, опасаясь, что их подслушают и просто застрелят ночью. Пусть всё будет так, как думает Гарри. Так проще. И безопаснее. — Том, ты быстро, — посветлев лицом, встретил его младший брат, выбираясь из под одеяла, под которым прятался до этого. — «Дядю» не встретил? — Встретил, — мальчик показательно тронул себя за красное ухо, чтобы тупоголовый Гарри понял, чего ему стоит сегодняшний ужин. — Зато еды принёс. Складным охотничьим ножом — который когда-то Поттер нашел в разбомбленном доме совсем новым, словно по волшебству, когда им отказали в покупке — они вскрыли банки и сели есть в разных углах. Том изредка поглядывал на мальчика, ковыряющего суп алюминиевой ложкой, но сам ел быстро, почти не жуя, будто боялся, что отберут. Скорее привычка, чем необходимость. Они оба вздрогнули, когда о доски с другой стороны окна что-то стукнулось и зазвучали хлопки крыльев. Том грязно, как подобает выросшему в рабочем районе, выругался, отодвинул доску и с размаха ударил ножом опять прилетевшую сову. Попал в крыло и отрубил несколько перьев, но поймать не смог. В последние полгода они слишком часто встречали сов. Это было даже к лучшему. Иногда их удавалось поймать и приготовить. Мясо было невероятной редкостью, и в первый раз Том, разумеется, его одновременно и сжёг и не дожарил, поэтому есть это было невозможно. Зато он быстро понял свои ошибки, как и всегда, и сейчас отлично готовил пойманных зверей в необычных условиях. Гарри такое даже восхищало. Поэтому иногда он помогал брату, сам выходил на “охоту” и всегда находил белых кроликов или подбитых птиц. Только однажды Том спросил его, откуда в Лондоне взялись кролики. Но их окружало столько странностей, что больше этот вопрос не поднимался. Доев, Реддл аккуратно сложил мусор и грязные приборы в коробку, чтобы помыть их утром, и растянулся на матрасе поверх одеяла, уставившись на вновь разросшееся темное пятно на потолке — от дождя и прохудившейся крыши. Гарри аккуратно лёг рядом, утыкаясь в его жилистое плечо. — Мы же всегда будем вместе, да? — Тихо спросил Поттер. — Разумеется, — совершенно серьезно, ответил ему брат, ни на секунду не сбитый с толку таким внезапным вопросом, — ты без меня умрёшь. Поэтому ты всегда должен быть со мной, иначе точно попадешь в беду. Пообещай, что всегда будешь рядом. — Не услышав ответа, Том вдруг приподнялся на локте и близко навис над ребенком. Глаза его снова заволокло той тьмой, угрожающей и душащей, которой все боялись, после появления которой он был способен на дьявольский кошмар… — Немедленно пообещай мне, Гарри Поттер, скажи это. — Я… — Голос мальчика дрогнул, но он протянул руки вперед, обвивая шею юноши и утыкаясь носом в его мягкие кудряшки. — Я буду рядом с тобой всегда-всегда. Я ведь твой, твой брат, куда я без тебя, Том? — Верно, — на объятия он не ответил, спокойно их принимая. — Никуда. Мы покинем этот дом завтра, первого сентября, и уедем из Лондона куда-нибудь к океану, где нет войны, где есть работа. Я слышал разговор, завтра отбытие поезда с беженцами, мы будем там, поедем… — Он вдруг отстранился, чтобы взглянуть брату в лицо, и грубо сжал пальцами его подбородок. — Придется ехать в разных вагонах. Я с взрослыми, а ты с детьми. Но мы должны друг друга найти. Гарри… Том стянул со своего указательного пальца кольцо. Потёртое временем громосткое и золотое, с простым камнем, на котором была выбита странная печать, напоминающая треугольник с кругом внутри и ровной палкой посередине. Единственная ценность, оставленная матерью Тома сразу после его рождения. То, чем он очень дорожил и в приюте часто прятал глубоко внутри свежей раны или во рту, чтобы ненароком не отобрали. Именно это кольцо он аккуратно надел на большой палец Гарри, после сжав его руку в своей. — Не потеряй. Ты обязан вернуть мне его. Понял? Гарри, Гарри, ты понял меня? Мальчик неверяще смотрел на свою руку. Быть не может… чтобы Том отдал свою драгоценность, свое наследие… почему же сейчас? Неужели он впервые боялся? Или хотел уйти? Хотел его бросить, но мучился совестью? Нет, скорее… это было как заклеймить корову. Надеть на собаку ошейник. На женщину обручальное кольцо. Он закрепил свои права на Гарри только что и перстнем доказал, что не шутит. Что теперь они связаны крепко и нерушимо, что теперь Поттер никуда не денется, не сможет сбежать, затесавшись в группу детей. Ведь ему необходимо будет вернуть единственную драгоценность Тома. — Я понял… да, я тебя понял, так и сделаем. Так и будет. — Ты умница, Гарри. — Том повернул голову и, не сдержавшись, лизнул его от виска до кромки волос, собирая холодный сладкий пот, вызванный им, и показательно сомкнул сильные пальцы на его худом горле. — Не разговаривай там ни с кем, особенно с взрослыми. Они все хотят вернуть нас в тот приют, в тот Ад. Помни об этом. Рано утром они ушли, как и решили ночью. Это было достаточно легко, вещей у них всегда было немного. Скромные пожитки умещались в карманы и сложенную ткань, наподобие сумки. «Дядя» всё ещё спал, судя по плотно закрытой двери в его комнату, а потому они покинули дом без всяких препятствий. И скоро будут полностью свободны. Уедут туда, где есть работа… ближе к океану. На корабле всегда нужны люди, больше людей, кто будет заправлять постели и разносить еду, закидывать уголь и драить палубу, кто будет красить побитые суда или бегать с поручениями. Там можно встретить высокопоставленных людей. И там точно для Гарри найдется место, работа и дом. Они не будут там голодать или донашивать одежду друг за другом. Возможно даже получится отдать Гарри в школу, тогда он будет тем, кто обучиться читать и в конце концов научит и его самого. Может даже попадёт в правительственную организацию, в то время как он сам будет продвигаться вперед засчёт новых связей. Так размышлял Том, пока они брели от дома до вокзала. В это первое сентября в Лондоне было ужасно душно, так что Гарри еле шёл, постоянно подгоняемый старшим братом. Вокзал встретил их нескончаемым потоком людей и окончательно лишил воздуха, который хоть немного циркулировал снаружи. Крики убитых горем, топот тяжёлых армейских сапог, плач отнимаемых от матери детей, удары сумок и чемоданов об пол. Помимо военных, мужских голосов почти не было слышно. Том крепко вцепился в руку младшего брата, прижав его к своему боку и отчаянно выглядывал нужный поезд. Где-то, на десятой платформе, должен отходить поезд полный рыдающих детей с большими сумками и бирками на них, покалеченных войной мужчин и несчастных женщин, с неразглаживающимся от морщин лицом. Найдя группу таких, Том кивнул и потащил Гарри за собой, всё ещё держа его так близко к себе, что идти было затруднительно. Мальчик, близко прижимающий к своей груди скромные пожитки спрятанные в платок, вдруг обернулся и дернул старшего брата за руку, привлекая внимание. — Том, за нами констебль идёт..! Их часто преследовали в таких местах. Сейчас на фронте люди экстренно заканчивались, поэтому все думали, что Том — очередной юноша, что бегает от армии, а значит его нужно было схватить, дать в руки винтовку, посадить в машину с блекло-зеленой окраской и отправить туда, в Ад, где гневливые вечность дерутся на телах умерших, смешиваются с ними и уже не разберёшь, стреляешь ли ты в трупа, в человека, призрака, ожившего мертвеца, своего товарища или врага. Этого нельзя было допустить. А потому, Реддл, бросив краткое «не отставай», кинулся бежать, лавируя между людьми. Гарри еле поспевал за ним, цепляясь за вечно дергающуюся ладонь. Констебль тоже побежал за ними, что-то крича, однако он был заметно толще, а потому не обладал такой маневренностью, как двое сирот. Завидев эту погоню, несколько солдат, охраняющие порядок, тоже бросились за ними. Никто не собирался мириться с несправедливостью. Все считали, что Том и ему подобные обязаны молча принять винтовку. — Не останавливайся, Гарри! — Крикнул ему Реддл через шум толпы. — Запрыгивай в вагон к детям, я сяду в следующий! Понял!? Он попытался что-то ответить, но его тонкий голос не мог пробиться через чужие крики и плач. Он просто надеялся, что Том понял. Что он послушный, сделает всё, как тот и сказал, не будет противиться, они обязательно встретятся, когда поезд остановится в безопасном месте. И тогда они будут счастливы… Гарри слишком поздно перестал смотреть на спину брата. Переведя взгляд вперёд, он с ужасом обнаружил, что не успеет сделать спасительный шаг в сторону. Прямо перед ним была стена платформы «9». Каменная, холодная, такая, что от удара он точно разобьёт себе голову и сломает нос, задержит Тома. Но он ничего не мог сделать. Слишком близко, они бежали слишком быстро, чтобы успеть уклониться… Гарри успел только зажмуриться. Как вдруг почувствовал толчок воздуха, словно его кто-то дёрнул на себя в объятия. Только вместо тепла рук, он врезался в какого-то ребёнка. Что? Распахнув глаза, Гарри увидел перед собой кучу детей разных возрастов, которые быстро заскакивали в красный поезд, провожаемые спешащими родителями. Вот только Тома нигде не было, он словно растворился. Да и солдат тоже, и догоняющего их констебля, никого, будто он оказался совсем в другом месте. — Чего стоишь?! — Его схватил за руку какой-то коренастый, рыжий подросток с веснушками по всему лицу. Старше его на год или два, не больше. — Быстрее садись, скоро сюда полетят бомбы, мы уже уезжаем! Сумка твоя где? Без вещей что ли? Ладно, со мной будешь, пошли быстрее только! — Что?.. Гарри и опомнится не успел, как парнишка затянул его за собой в переполненный вагон. Тронулись они почти сразу, покидая платформу. Он надеялся, нет, верил, что Том едет с ним… Просто в вагоне, который был чуть дальше, как он и говорил. Всё в порядке. У него ведь было кольцо. Они не могли разойденится, они связаны навсегда и всегда должны быть вместе, Гарри ведь пообещал. И… ему показалось, или взрослые, провожающие поезд, просто пропали на месте, будто телепортировались..? — Гарри? — Том резко остановился и обернулся, когда понял, что больше никто не сжимает его ладонь. Брата нигде не было. Словно сквозь землю провалился… его вечно лохматая, угольно черная макушка больше не плясала перед глазами, более того, он даже вскрика не услышал. Так где же… — Гарри?! Где ты, черт возьми, надо бежать! Реддл бросился назад, к девятой платформе, где перестал чувствовать касание его тонких пальцев, пытался найти лежащего на полу, затоптанного мальчика или хотя бы его вещи, но ничего, не было абсолютно ничего. Переполненный поезд с беженцами еще не успел закрыть двери, но уже уезжал, оставляя тех, кто пытался влезть на него, хотя бы на конструкцию. Мог ли Гарри сесть туда..? Но для этого понадобилось бы чудо, не меньше… это было ему по силам. Вокруг него всегда происходили необъяснимые вещи. Но как это могло быть возможно сейчас? Они ведь явно не успели. Не могли успеть. — Как же так… где же… — только и успел вымолвить Том, как вдруг услышал страшный шум, остановивший движение времени. Сперва раздался гул. Гудящий, перебивающий звук сирен, он приближался одновременно невероятно быстро и мучительно медленно. Затем — леденящий душу свист. Свист этот прорезал гулкую тишину дебаркадера, заставляя случайных прохожих, дежурных по станции и носильщиков вжимать головы в плечи. Бомба… Том быстро огляделся и тут же сорвался с места. Прямо у газетного киоска высился массивный, клепаный чугунный столб, поддерживающий старую крышу. Его основание — литой квадрат весом в тонну, а чуть дальше — лестница в подземный переход, каменный зев. Он бросился туда прыжком, планируя низко над бетоном. И спрятался за основание столба, со стороны приближающегося поезда, лицом к стене, ногами к эпицентру. Фугасная бомба пробила стеклянный фонарь крыши над платформами 8 и 9. Огромные листы закаленного стекла, целые секции кровли, сорванные с креплений, рухнули вниз, превратившись в смертоносный водопад из миллиона осколков. Они секли всё: деревянные скамейки, рекламные щиты с довоенной агитацией, кирпичную кладку стен. Людей. Детей, женщин, раненых и стариков. На мгновение вокзал осветился дьявольским, оранжево-белым светом. Чугунные балки стонали, скручиваясь от жара. Пыль, смешанная с пороховой гарью, заполнила легкие. Люди, которые прятались под сводами станции, полагая, что массивная архитектура их спасет, оказались погребены под лавиной обломков. Том чувствовал, как каменный пол под ним вибрирует крупной дрожью, словно при землетрясении. Воздух становился раскаленным и вязким, обжигал легкие. И самый жуткий звук — не грохот падающих балок, а звон, переходящий в визг: это водопад из миллионов осколков стекла рушится сверху. Острые лезвия сыпались дождем, впивались в его одежду, резали незащищенные запястья, но не попадали в шею, которую он закрыл дрожащими руками. Благодаря чугунной колонне, которая приняла на себя основной град осколков и обломков рухнувшей стропильной фермы, вокруг него образовался некий «конус тишины». Его засыпало пылью, но не погребло заживо. На несколько мгновений наступила ватная, звенящая тишина. Контузия. Он оглушен... Во рту вкус крови и кирпичной крошки. Легкие обжигает известь, но он не пытается подняться, убежать куда-то. Слишком опасно… Том чувствовал, что точно упадёт, как только поднимется на ноги, не сейчас. Но глаза всё же открывает. И первым делом видит перед собой серую пелену… черт возьми, угарный газ начал опускаться. И как только он немного рассеялся, Том увидел перед собой лицо констебля. Мужчина, что бежал за ними, теперь был разрубленным огромным осколком пополам и из его жирного живота внутренние органы, всё еще горячие, вытекли прямо на бетон. И от них пахло свежим мясом, чем-то сладким и солёным… к горлу подступила тошнота. Скорее всего, от дыма. Времени не было. Том медленно перевернулся на живот и пополз. Он помнил, что спуск в подземный переход должен быть в двадцати футах левее. Там не было стеклянной крыши, лишь бетонный свод. Это спасло бы от еще одной бомбы, если бы она прилетела. Он полз, перебирая руками битое стекло. Под ногтями хрустел пепел. Он был весь изрезан, и руки скользили от собственной крови, но останавливаться было сродни самоубийству. Рядом кто-то застонал. Женщина в аккуратной голубой шляпке, придавленная упавшей деревянной балкой. Ее ребра были раздроблены, торчали сквозь разорванное мясо, а в глазах затихала жизнь, но она всё еще тянула руки к выжившему юноше с невидящим взглядом, пыталась спастись. Том даже не попытался ее оттолкнуть. Он ждал, пока силы совсем покинут несчастную, что случилось довольно быстро. Сидя на ступеньках подземного перехода, привалившись спиной к викторианской плитке, он чувствовал, как всё тело наполняет ледяное, безразличное ко всему спокойствие. Тело била крупная дрожь, но рассудок оставался ясен. Том выплюнул грязь, пыль, которой наглотался и посмотрел на свои руки. Они были алыми от крови, дрожащие, покрытые паутиной мелких порезов, но целые. Еще будут работать… только дать бы зажить. Том обернулся. Из своего укрытия, всё еще оглушенный взрывом, с чудовищным звоном в ушах, он широко распахнутыми глазами смотрел на кровавое месиво, в которое превратился пирон. Солдат раздавило на месте обломками стены. От них не осталось ничего, кроме кровавого пятна и оторванной руки, что тянулась вперед. Какой-то младенец лежал на полу, чудом уцелевший и заливался слезами, а мать лежала совсем рядом, вытянув к нему руки. Её голову отсекло крупным осколком. На лице навсегда застыло выражение обеспокоенности за это покрасневшее от криков создание. На восьмой платформе уже начинался пожар… Том видел, как немногочисленные выжившие пытаются вытащить своих родных, близких и просто тех, кто вызывал жалость. Кто-то просто убегал. Среди них не было Гарри. И не могло быть. Возможно, он был одним из тех, кого раздавило, не оставив после себя ничего. Либо он умирал от осколков, осыпавших тело. Или… «Должно быть», — думал Том, — «он успел прыгнуть в поезд. И уехал один, в лучший мир». Покачиваясь от притупленной боли, головокружения и затуманенного взгляда, он медленно поднялся, держась за холодную стену, и зашагал вперёд, вниз. В подземный переход, где точно были еще люди. Теперь он свободен от обременительных оков заботы о меньшем и беспомощном. А значит незачем было идти по придуманному надёжному плану. Ведь можно было сделать лучше… Кто-то из выживших в подземке промыл его раны водой и перевязал их какой-то тряпкой. Не бинтами. Предлагали пойти с ними, в укрытие или домой, спрашивали, откуда он, как зовут. Том ничего не ответил. Его безэмоциональное лицо, перепачканное в пыли и кирпичной крошке, напугало доброго самаритянина так, что он поспешил отстать от странного контуженного и тут же пошёл к другим выжившим, кому удалось забраться под землю. Снаружи полыхало пламя, все чувствовали жар от него, заполняющий подвальное помещение. Но никто не хотел уходить. Все боялись. Вдруг бомбы упадут куда-то ещё… Однако Том ушел сразу же, как остановилась кровь. Нечего ему было там делать. Теперь в его голове родился новый план действий… и ради него нужно было дойти до военных. Недалеко от Кингс-Кросс был общественный призывной пункт. Он знал это, потому что всегда обходил стороной. Но сейчас не было больше смысла скрываться. Это был просто конвейер. Там пахло дешевым табаком, сырыми шинелями, хлоркой, которой моют полы, и кислым человеческим потом. Стоял гул десятка голосов и непрекращающегося стука печатных машинок. Офицеры и клерки там сидели задерганные, злые, видно много работали. На оборванного, окровавленного Тома сначала даже никто не посмотрит — таких после бомбежки пол-Лондона. Контузия уже отпустила его, что было несомненно на руку, и теперь он мог соображать яснее, слышать четкие вопросы, различать лица и не шататься, как пьяный. — Паспорт Британии или трудовая книжка? — Рявкнул сидящий за столом клерк, не отрываясь от документов. — Всё сгорело… — Голос Тома дрогнул, будто он вот-вот разрыдается. — На вокзал упала бомба. Все мои вещи, моя мать, всё погибло. Я лишь хотел посадить ее на поезд, после того как наш дом… И его затрясло. В попытке унять эту дрожь, Реддл сомкнул израненные руки и прижал ладони ко рту, смазывая кровь, что текла с разбитого виска. Клерк с маленькими, свинячими глазками, тяжело вздохнул, глядя на этого убитого горем красивого и благородного юношу с прямой осанкой и явным намерением принести победу стране. — Давай, диктуй, — вздохнув, он сам взял в руки ручку и документы, видя изрезанные в кровь ладони Тома. — Меня зовут Том. Том Марволо Реддл. Мне девятнад… — Подожди, — мужчина вдруг поднял на него глаза, осмотрев вновь, теперь по-другому, оценивая и всматриваясь в запыленные черты лица. — Ты из тех самых Реддлов? Из Литтл-Хэнглтона? Том внутренне вздрогнул, медленно поднимая на клерка внимательный взгляд. Из каких таких, интересно, Реддлов… родственники ли они на самом деле? Не попадет ли он в беду, кивнув сейчас? В приюте ничего не рассказывали про его семью. Только что он носил имя отца и что мать его была грешной женщиной, а потому не была спасена богом, и значит он такой же. Но что если… что же, если мать защитила его вот так, дав имя отца? Том медленно кивнул. — Ох, очень рад с вами встретиться! — Клерк протянул руку, но тут же опомнился, вспомнив о ранах. — Черт возьми, весь в папашу, и как я сразу не узнал, похож-то как… Ваш отец, сквайр Реддл, он ведь пожертвовал авиации Черчилля три тысячи фунтов стерлингов и половину своих пастбищ под тренировочные лагеря. Я слышал, про его любовницу и ребёнка, но думал, это просто слухи… Парень, да у твоего старика связей в Военном министерстве больше, чем волос на моей голове. Какого черта ты делаешь здесь, в общей очереди, да еще в таком виде? — Дедушка никогда бы не разрешил ему женится на маме, несмотря на их любовь, — аккуратно прощупывая почву, начал Том, всё еще пребывая в легком шоке от услышанного. И тут же его захлестнула ледяная, чистая ярость. Этот «сквайр» жертвовал тысячи фунтов на самолетики для Черчилля, пока его родной сын гнил в приюте мисс Коул, жрал холодный суп в разрушенном доме и только что чуть не погиб под бомбами на Кингс-Кросс?! Не может быть… тут точно какая-то ошибка. Но и хорошо. Она ему на руку. — Я сбежал. Точнее, мы сбежали… я хотел ему доказать, что достоин носить фамилию Реддлов на передовой, а не за чиновничьим столом, не стоит ему так меня оберегать. И после этого разговор прошел на удивление легко. Без прежней агрессии или презрения к его неопрятному виду. Ему даже дали воды. Неслыханное благо, в это время… — Зачем вы хотите вступить в армию Великобритании? — Резкий вопрос выдернул его из собственных размышлений. Том поднял на него тёмные глаза, в которых снова блеснули слёзы. Губы же дрогнули, в уголках глаз образовались морщинки, и он в сердцах ударил себя кулаком в грудь, едва не закричав. — Чтобы нападение на вокзал Кингс-Кросс больше никогда не повторилось! Чтобы они заплатили за содеянное и великая Британия победила, закончив эту кровавую войну! Я принесу нашей родине победу! И тут же опустил голову, будто не хотел, чтобы слезы были видны будущим командирам. Но сложнее “слез” было скрыть только улыбку от такой удачной лжи, от их сочувствующих, верящих лиц. Он ведь теперь всегда добивается своего. И этот случай не станет исключением. Теперь уж, с этой фамилией, точно нет. — Поедешь в стрелковую бригаду, Том Реддл. — Клерк с силой опустил на документы тяжелый штамп, ставя жирную фиолетовую печать, и вытащил из ящика стола узкий продолговатый листок картона. Железнодорожное предписание. Его и два жетона на шнурке, он придвинул ближе к Тому. — Вот твое предписание в депо Винчестера, парень. Поезд через два часа. Там тебя отмоют, выдадут форму и винтовку. С твоим ростом и руками из тебя выйдет отличный стрелок... Иди и защити Британию! Том отдал честь, как часто делали солдаты на улицах, забрал картонку изрезанными, липкими от подсохшей крови пальцами. Жетоны тихо звякнули, коснувшись груди. И пошел к выходу из призывного пункта, чувствуя, как внутри него расправляет крылья холодная, расчетливая гордыня... Он выжил. Более того, узнал, кто он, великую тайну, которой, должно быть, так завидовали монашки и потому молчали, истязали его. И теперь весь мир магглов заплатит ему за каждый день, проведенный в подвале, в холодной воде, в голоде, в сырости, в одиночку, на коленях, на холодном полу… Никто из них не заслуживает права на своё «долго и счастливо». Том остановился на улице, бросив взгляд на вокзал, что уже успели потушить. «И ты, Гарри», — проскользнула мысль в голове, — «надеюсь, ты тоже не будешь жить счастливо. Но ты должен жить долго и отдать мне моё кольцо. Обязан…» ​— ГРИФФИНДОР! — закричала Шляпа на весь зал. ​Взорвавшийся аплодисментами стол в красно-золотых галстуках заставил Гарри вздрогнуть. Шляпу сняли, свет ударил по глазам. Его трясло так сильно, что зубы стучали друг о друга с мелким, сухим звуком. Огромный зал, залитый теплым светом тысяч парящих в воздухе свечей, казался ему изощренным, безумным фарсом контуженного разума. ​На нем была чужая, слишком большая черная мантия, которую на него наспех накинул в поезде Септимус Уизли — добрый и веселый парнишка, назвавший себя волшебником, объяснивший ему, что они едут в школу, что Гарри должен был получить письмо и к нему должны были прийти другие волшебники с визитом, рассказать про школу и что, где нужно купить. Он тут же вспомнил все письма, что сжёг «дядя». Вспомнил сов, которых они ловили и жадно ели. Странно одетых людей, принимаемых за социальных работников, от которых они так быстро бежали, так отчаянно вырывались, переезжали, прятались. Пальцы судорожно, до белых суставов, сжали уродливый перстень на пальце. Внутренности Гарри выжигал один и тот же немой, разрывающий легкие крик: «Том! Том, где же ты?!». Зачем он только сел на поезд… почему послушался? Почему не дождался Тома, не убедился, что они точно встретятся по прибытию? Почему не попытался спрыгнуть с лодки и уплыть обратно к поезду, чтобы уехать назад? В чем же была причина… Если бы у него были очки, если бы он только прочёл буквы на поезде, узнал, куда он едет… Он ведь умеет читать. Только Тому никогда не говорил, чтобы не задеть за живое. Если бы только очки не потерялись тогда, во время драки с охранниками… ​«Мне плевать на магию!» — мысленно взмолился Гарри, когда его начали поздравлять теперь сокурсники, сжимая кольцо на пальце так сильно, что камень врезался в ладонь. — «Мне нужно стать сильным! Настолько сильным, чтобы найти его! Чтобы спасти его от этой войны… Мне нужна сила, чтобы уничтожить все, что встанет у нас на пути!» На столе в мгновение ока появилась еда. Так резко, что Гарри едва не отпрыгнул, но вовремя оказался сдержан сидящим рядом Септимусом. Нет, нет, как же он может есть всё это… к горлу подступила тошнота, голова закружилась, а лицо побелело как полотно. Значит, вот оно что? Значит, он оставил Тома в том Аду, а сам оказался здесь, без возможности выбраться, окружённый странными людьми, другими детьми, свечами и едой? В теплой постели? Септимус тогда сказал, что на вокзал вот-вот упадут бомбы… так что если… что же если сейчас он будет есть это аппетитно пожаренные тонкие ломтики сочащегося маслом мяса, когда Том лежит там, уничтоженный бомбой? Пытается дышать с пробитым горлом, захлёбывается в крови и зовет его булькающим звуком? Или пытается найти, шатается по залитому кровью перону, придерживая скользящие внутренности, выпадающие из распоротого живота? Затошнило так сильно, что Гарри вскочил из-за стола и, не помня себя, задыхаясь от подступивших слёз, ринулся к выходу, туда, к большой запертой двери. Он должен вернуться… не нужно ему быть гребаным волшебником! Не нужна ему еда и постель и эта одежда, эта глупая мантия, ничего! Только бы вернуться туда, на вокзал, найти Тома или… или хотя бы то, что от него осталось. Похоронить не в общей могиле… От столкновения с тяжелой, дубовой дверью остановили две цепкие руки, перехватившие его за талию и плечи, прижимающие к себе. В лицо сразу же залезли длинные, рыже-каштановые волосы. Гарри попытался вырваться, безуспешно, но от этих трепыханий его всё таки вырвало. Упасть на пол в лужу рвоты помешали эти сильные руки, прижимающие его грязное лицо к себе, к мягкой, бархатной мантии. Гарри разрыдался, он выл и скулил, всё представляя себе размозженное тело Тома, цеплялся за взрослого, чувствовал, как к нему подбежали другие дети, как его пытаются утешить и спросить, что случилось. Но как… как им объяснить это? Они волшебники. Им-то подвластно всё. А он? Он был Гарри. Просто Гарри. — Тише, мой мальчик, — над самым ухом он услышал медленный, успокаивающий голос и почувствовал, как его обессиленное тело поднимают на руки, спасая от столпотворения. — Успокойся, всё будет хорошо. Меня зовут Альбус Дамблдор, Гарри, не бойся, я помогу тебе. Мужчина обернулся к толпившимся у его ног детям, одной рукой держал Гарри, а второй сделал широкий, успокаивающий жест. — Пир продолжается! Мистер Диппет, — обратился он к кому-то, — я отнесу мистера Поттера в больничное крыло, если вы не возражаете. И как только дверь за ними захлопнулась, отрезая всё ещё тяжело и быстро дышащего Гарри от любопытных глаз, а пустой коридор заполнился стуком сапог на каблуке, Дамблдор заговорил громче, укрывая его своим голосом будто тяжёлым одеялом: — Ты пережил ужасные вещи, Гарри. Но помни: счастье можно найти даже в самые тёмные времена, если не забывать обращаться к свету. Твой разум сейчас охвачен бурей, но здесь, в Хогвартсе, ты в абсолютной безопасности. — ​Они подошли к дверям Больничного крыла, которые сами со скрипом распахнулись перед ними. ​— После ты можешь рассказать мне всё, что захочешь, — тихо добавил Дамблдор, бережно опуская мальчика на чистую, теплую постель. — А сейчас тебе нужен покой и хороший, глубокий сон без сновидений. Мадам Поппи позаботится о тебе, а завтра мы обязательно во всем разберемся. Отдыхай, Гарри Поттер, поспи… И профессор ушел, оставив лишь собственные очки-половинки на прикроватной тумбе.