Who tell your story

Who lived, who die, who tell your story Темный Эльф смотрит на небо, идущее трещинами, и улыбается. В привычной многим еще с той, прошлой, жизни его чуточку ехидной, чуточку противно-хитрой улыбке-усмешке сейчас сквозит отчаянное крошащее рассудок безумие. Золотое созвездие Песочных Часов, вдавленное властной рукой нового божества - его божества - в небосвод заставляет тот трескаться, расходиться рваными разрывами бытия, сочащимися обрывками небесных планов, особенно там, где когда-то над Кринном плыли в надземной выси иные созвездия - Книга, Воитель, Драконица, Древо... Всех их смела властная рука. Даламар касается едва ощутимо запахнутой плотно мантии, на груди, там, где кожа его спустя годы хранит еще кровоточащий отпечаток той же могущественной длани, и смеется, но тут же срывается в сдавленный кашель и возвращает на лицо маску. Дым от тлеющих вдали болотистых лесов, там, куда пару дней назад рухнул, перегораживая дорогу к маленькому храму, осколок небесной тверди, стелится над землей, заслоняя трещины в небесах, окрашивая даже их самих в бордовый. Цвет крови. Цвет нейтральной магии. Черный дым. Цвет черного волшебства. Три Луны исчезли первыми после Драконицы и Воителя, и тогда все волшебники Кринна остались без сил. Новое божество же был слишком увлечен небесной войной, чтобы обратить внимание на беспорядочные проклятия и призывы. Да и... Никто не пытался сделать правильно. Но Даламар... Даламар был к этому готов. Он не стал беспокоить Учителя, когда магия исчезла - к тому времени он уже покинул Башню Великого Волшебства, собрав самые нужные вещи и все ценности, что смог. Исчезновение Рэйстлина в Бездне передало ему власть над Башней - и он запечатал ее, заранее, прежде, чем это стало невозможно, найдя в изученной им за годы ученичества библиотеке нужное заклинание. Сил едва хватило, но он справился. И ушел - прочь от Палантаса. Сперва хотел остановиться в "Последнем Приюте", у Карамона и Тики, но не застал ни их, ни детей... Ни кого-то из селян близлежащей деревни. Все бежали. Неспроста - Роща Мертвых подняла всех своих мертвецов. Тогда Даламар смеялся. Долго, захлебываясь восторгом и мягко подступающим безумием - ведь Конклав оставался в Вайретской башне магов. И теперь был намертво заперт там. Да, запасов ее хватило бы на много дней, но... Пар-Салиана ему не было жаль ни на миг. И его прихвостней, приговоривших Учителя за смелые мечты и чудовищные цели к смерти - тоже. И не важно, в какую мантию были они одеты. Все заслуживали смерти. Медленной, жестокой и мучительной. Но вряд ли бы они ее получили. Только если бы совсем потеряли самообладание, а сам Глава Конклава - присущую ему способность изворачиваться, как гадюка на сковороде. Но, пополнив запасы, Даламар ушел и из "Приюта". Дальше, дальше, к безлюдным местам. На самой границе между заброшенными землями и лесами, он набрел на кучку бродяг, промышлявших разбоем. Те, оголодавшие и яростные, сочли его легкой мишенью... Так и было - если судить об этом по возможностям. Луны были мертвы, волшебство исчезло, привычное его оружие, а мечом он владел недостаточно хорошо. Но он не был беззащитен. С ним был... Его Бог. Бог, чье созвездие уничтожало и поглощало, гасило в небесах одно за другим. Бог, чье рождение убивало их мир - о, он прекрасно осознавал, что воссоздать его Рэйстлин не сможет, но разве было это помехой?.. Бог, который не откликался на молитвы, но который был еще жив. Бог, сражающий иных богов. С ним был его Бог, и его защита отвела удары. Темный эльф раздал деньги голодранцам, все равно теперь ему они были не нужны - и тогда они попросили рассказать. Рассказать о нем , о Боге, чье созвездие выжигало другие. И к этому Даламар был готов. Он шел к этому моменту - мимо оставшихся в живых за нерушимой клеткой проклятой Рощи магов, мимо бежавших и наверняка погибших в боях против вырвавшихся с оставшихся без хозяйки планов Бездны темных тварей брата Божества и его семьи. Мимо всех, он шел к окраинам жилого мира, чтобы однажды начать свой рассказ. - Жил темный волшебник, служивший Луне. Коварную деву он видел во сне... Даламар напевает, почти по-кошачьи вкрадчиво, мурлыча, себе под нос первый из Гимнов, и оборачивается на свой маленький храм. И идет внутрь. Несколько лет назад это была всего лишь пещера в известняковой стене нагорья близ высохшего русла реки, но руки первой паствы Бога Золотых Часов выскребли, выцарапали, обагряя кровью, из нее достойный маленький зал. А сам тёмный эльф... Рассказывал. Каждый вечер они собирались у костра, и он рассказывал им о том, как человек, слабый, болезненный, но могущественный духом, стал героем, злодеем - и в итоге божеством. Он рассказывал им о Войне Копья, о жертве и цене, уплаченной за изгнание Хозяйки Драконов в Бездну. Он рассказывал о своем ученичестве, о вражде Конклава и о мечте Бога. И он рассказывал о древнем городе Истаре. И о взятии Замана. Он говорил о герое, о брате Бога Карамоне. О светлой жрице Паладайна, пожертвовавшей всем из любви к Нему и вместе с Ним шагнувшей через Врата. Он говорил о Нем. Он говорил, день за днём, и они возносили Ему благодарности, желая победы. Он пел, и они повторяли за ним, и однажды они... Ушли. А потом кто-то вернулся, приведя с собой других. И он снова рассказывал и пел, и они уходили вновь... Но теперь никто не сможет прийти к первому храму Бога Золотых Часов, и дым, застилающий дорогу, выедает глаза и жжет глотку только ему. Никто не услышит рассказов его ученика о тех, кто жив, и о тех, кто умер. Но это уже не имеет значения. Небо над головой Даламара трескается. Он идет вглубь залы, к вырезанному им лично на известняковой белой стене образу. Он зажигает свечи - последние огарки свечей, собранные из расплавленного воска, с фитилями из его собственных волос, переплетенных между собой черных и белоснежно-седых. Больше ничего не осталось. Там, далеко, из уст в уста расходятся его Гимны, его рассказы о Божестве, и люди, привыкшие пресмыкаться перед богами и истово верить, но утерявшие прошлых, начинают верить в Него. Они возводят взор к трескающимся небесам, к Песочным часам, зависшим в беззвездной пустоте, и молятся. Как умеют, как привыкли, но молятся. Даламар смеется, опускаясь перед образом на колени. Черная ученическая мантия его потрепана долгими странствиями - но теперь это не мантия ученика мага, и он бережет ее, как зеницу ока и свои острые уши. Если не больше. - Учитель, shalafai, если ты слышишь меня там, на путях небесных троп... - шепчет он, улыбаясь и закрывая глаза. Над храмом грохочет и трескается небо. Мир гибнет. Мир гибнет на его глазах, и Даламар прекрасно знает, почему - Рэйстлин никогда не мог его полюбить. Он никого и ничего не любил. Созданный из любви мир не принял бы такого Бога. И все же Арджент склоняется перед образом, и со стены на него равнодушно смотрят глаза со зрачками в виде песочных часов. Это не отчаянная попытка цепляться за жизнь. Никогда не была. Это не попытка выслужиться и получить защиту божества - при всей скользкой, хитрой, изворотливой своей натуре, Темный Эльф был выше неискреннего богослужения. Его изгнали за поклонение Нуитари, за благосклонность Черной Луны - и сейчас, в новой своей вере, он был столь же честен и истов. Едва ли не в единственном. - ...если ты слышишь меня, первого твоего жреца, того, благодаря кому твоя божественность множится не только в небесах, но и на земле... Грохот становится все громче, но с каждым словом едва подступивший ужас тает, оставляя вместо себя лишь умиротворенный безумный покой. Даламар смотрит на образ перед собой, и в неровном свете последних свечей ему кажется, будто лицо Рэйстлина оживает. - Учитель. Что-то далеко наверху оглушительно взрывается. - В последний мой миг, Учитель, внемли моей просьбе, как всегда внимал, и снизойди до нее, как иногда снисходил. Становится... Ужасно жарко. Свечи плывут, гаснут, и первый храм Бога Золотых Часов медленно погружается во мрак. Его жрецу это не мешает - эльфы хорошо видят в темноте. Лишь горло пересыхает, и глаза слезятся, но это нормально, это в порядке вещей. - Не оставляй меня. По потолку храма ползут вторящие небесным трещины, и земля гудит от ударов, окружающих его. Один, другой, третий... - Будь со мной, как я никогда, никогда не оставлял тебя, Учитель. Вспышка, в которой сгорает мир - эта, небольшая его часть, - кажется беззвучной, но сотрясающей до самого основания. Вместо грохота падающих хрупких стен, вместо глушащего треска и гула, Даламар слышит в последнее мгновение лишь хриплый от кашля изумленный и гневный восклик - собственное имя, - и его окружает тонкая серебристая пелена искр. Ее хватает под падающим сводом потолка ненадолго - лишь на тот миг, что он неотрывно, зачарованно смотрит на отделившийся от божественного образа силуэт, отпечатанный надежно в его памяти, ощущает, как уже забытое ощущение магической силы проскальзывает по рукам - непривычной, иной, не присущей магам Конклава, и определенно не дикой, но словно бы занятой у другого, озаренной чужим могуществом и призванной его собственной безоговорочной верой силы... И мир гаснет окончательно, осыпаясь разбитым осколками потолка серебром звездных искр. Но он счастлив. Он безоговорочно счастлив. Его Бог принял его путь и одобрил его решение и стремление оставаться полезным до самого конца. Ученик вновь исполнил Учителя волю.