Надёжное плечо

Солнце в Магиксе всходило медленно и торжественно, будто сознавая, что освещает одну из самых важных точек волшебного измерения – Алфею. Розоватые лучи текли сквозь витражные окна восточного крыла, рисуя на каменных полах пёстрые ковры из света, а воздух, ещё прохладный после ночи, пах влажной травой и цветущим эритрополисом, которое буйно разрослось вдоль главной аллеи стараниями одного конкретного профессора. Палладиум, впрочем, сейчас был занят отнюдь не в оранжерее, он стоял посреди личной лаборатории, окружённый тремя дымящимися колбами, одной подозрительно булькающей ретортой и стопкой непроверенных эссе по зельелогии, которые грозили вот-вот обрушиться со стола. Его рубашка была припорошена серебристой пыльцой лунного мха, а на кончике носа балансировали очки, которые он безуспешно искал последние десять минут. – Палладиум, ты опять ночевал в лаборатории? Голос, прозвучавший от двери, заставил его вздрогнуть и едва не опрокинуть ближайший штатив с пробирками. Резко обернувшись, очки наконец свалились с носа и повисли на цепочке, а сам профессор встретился взглядом с Авалоном, который стоял в проёме и смотрел на него с тем особым выражением, в котором утренняя укоризна мешалась с давней, привычной нежностью. – Доброе утро, – несколько запоздало отозвался Палладиум. – Я не ночевал, просто пришёл пораньше. Очень рано. – В четыре утра, судя по журналу энергопотребления башни, – Авалон шагнул внутрь, аккуратно обогнул лужу чего-то фосфоресцирующего на полу и протянул своему коллеге кружку, от которой поднимался пар. Чай с мелиссой и капелькой успокоительной настойки. – Ты выглядишь так, будто сражался с мантикорой, и мантикора победила. Палладиум благодарно принял кружку, сделал глоток и блаженно прикрыл глаза. Чай был именно той температуры, какую он любил, и именно с тем количеством мёда, какое он никогда не удосуживался отмерить сам. Авалон знал это. Паладин вообще знал о нём слишком много – и это, подумал Палладиум, было одновременно пугающе и уютно. – У меня сегодня четыре пары, – сказал он вместо оправдания, – включая практическое занятие с третьим курсом по выращиванию кристаллических лилий. А лилии, знаешь ли, требуют предварительной калибровки почвы, и прошлый раз у мисс Музы не взошли, потому что я неправильно рассчитал кислотность, и теперь мне нужно всё перепроверить, а ещё директриса запросила отчёт по расходу ингредиентов за семестр, и если я не сдам его до обеда… – То ничего не случится, – спокойно перебил Авалон. – Фарагонда – мудрая женщина. Она предпочтёт живого профессора – просроченному отчёту, не же ли наоборот. Ты завтракал? Палладиум задумался. Судя по выражению его лица, завтрак находился где-то в промежутке между «вчера вечером» и «я не помню». Авалон вздохнул – не раздражённо, а скорее с той обречённой теплотой, с какой смотрят на любимого человека, который снова вляпался в историю. – Через пятнадцать минут в преподавательской столовой подают оладьи с ягодным соусом. Я провожу тебя. И нет, это не обсуждается. *** Час спустя Авалон стоял у высокого окна в аудитории магфилософии и смотрел, как над школьным парком разгорается утро. Аудитория постепенно наполнялась ученицами – третьекурсницы, которых он вёл уже второй год, рассаживались по местам, доставали конспекты и обменивались тихими репликами о вчерашнем вечернем происшествии (кажется, Стела снова что-то взорвала в лаборатории, а Блум пыталась это потушить, и в результате пожарная сигнализация орала до полуночи). – Сегодня, – начал Авалон, поворачиваясь к классу, – мы поговорим о природе магической воли. Тема сложная, поэтому попрошу отнестись к ней с полной серьёзностью. Двадцать пар глаз уставились на него с разной степенью готовности к серьёзности. Стелла, сидевшая у окна, уже явно витала в мыслях о чём-то совершенно нефилософском, вероятно, о новом наряде. Муза с Флорой, напротив, подались вперёд – они всегда была внимательны на его лекциях. Лейла аккуратно раскладывала тетрадь и ручки, а Блум с энтузиазмом, слегка превышающим её реальные познания, готовилась записывать. – Итак, представьте себе, что магия – это не просто сила, которую можно измерить в единицах, – продолжал Авалон, прохаживаясь между рядами. – Это проявление внутреннего выбора. Каждое заклинание начинается не с взмаха палочки и не с формулы, а с решения. Почему Вы колдуете именно так, а не иначе? Почему ваша магия откликается на одни эмоции и блокирует другие? В этом скрыта философская суть магической воли. – То есть, – подала голос Текна, не поднимая головы от какого-то сложного прибора, который она, вопреки правилам, собирала прямо на парте, – вы утверждаете, что техническая сторона заклинания вторична по отношению к психологическому состоянию колдующего? Это можно измерить? – Можно, – кивнул Авалон, – но это будут не цифры, Текна. Это будут смыслы. Магия не поддаётся простому исчислению, потому что она – отражение души. И сегодня я предлагаю Вам небольшой эксперимент: закройте глаза и попробуйте почувствовать свою магию не как поток, который нужно контролировать, а как собеседника, которому можно задать вопрос. В аудитории повисла тишина. Девушки, кто с большим, кто с меньшим скепсисом, прикрыли глаза. Кто-то, кажется, действительно пытался ощутить «внутренний диалог» с собственной силой. Стелла тихонько хихикнула и тут же получила лёгкий тычок локтем от Музы. Авалон обвёл класс внимательным взглядом. Он любил эти моменты – когда даже самые непоседливые ученицы вдруг затихали и погружались в себя. В такие минуты он чувствовал, что его работа имеет смысл: не просто передать знания о магии, но научить чувствовать её, понимать её глубинную природу. Это было тем, ради чего он когда-то, давным-давно, покинул своё заточение и пришёл в Алфею – стать не воином, не странником, а учителем. Звонок прозвенел слишком быстро. Девушки зашевелились, зашуршали тетрадями, потянулись к выходу. Блум задержалась у стола. – Профессор Авалон, можно вопрос? Не по теме. – Слушаю, Блум. – Как вы думаете… бывает ли так, что магия отказывается слушаться, потому что боишься не справиться с ответственностью? Не с силой, а именно с тем, что за ней стоит? Авалон помолчал, подбирая слова. Эта девочка, хранительница Огня Дракона, часто задавала вопросы, которые показывали: она растёт быстрее, чем хотелось бы её наставникам. – Бывает, – ответил он мягко. – Но страх – это тоже часть магической воли. Важно не избавляться от него, а научиться слышать, что он говорит. Иногда страх указывает на то, что для нас действительно ценно. Подумай об этом. Блум кивнула, на мгновение задержала на нём благодарный взгляд и выскользнула за дверь. Авалон проводил её глазами и невольно подумал о Палладиуме. Тот тоже часто боялся – не за себя, а за других. За учениц, за растения, за исход эксперимента, и при этом находил в себе силы продолжать. Это, наверное, и есть смелость, подумал Авалон: не отсутствие страха, а способность действовать вопреки ему, имея за спиной надёжный тыл. *** Палладиум тем временем переживал свой собственный маленький апокалипсис. Практическое занятие с третьим курсом по кристаллическим лилиям началось многообещающе. Почва была подготовлена идеально, семена засветились ровным голубоватым сиянием, когда он опускал их в горшочки. Флора, лучшая ученица по природной магии, помогала ему демонстрировать группе технику глубинного проращивания. И всё шло прекрасно ровно до того момента, как в лабораторию ворвалась Стелла. – Профессор Палладиум! Там… в оранжерее… ваши каприфолии… они… Она не договорила – схватила его за рукав и потащила за собой. Класс, разумеется, рванул следом. Всё-таки любое происшествие с участием экзотических растений было куда интереснее планового проращивания. В оранжерее царил хаос. Каприфолии – редкие магические лианы, над которыми Палладиум работал последние полгода, – вырвались из кадок и теперь целеустремлённо оплетали потолочные балки, при этом издавая мелодичное хихиканье на частоте, недоступной человеческому уху, но отлично воспринимаемой эльфийским слухом. – Кто их кормил? – в отчаянии спросил Палладиум, пытаясь распутать ближайшую лиану, которая немедленно обвилась вокруг его запястья и игриво дернула. Выяснилось, что одна из первокурсниц – кажется, Рокси – из лучших побуждений подкормила растения концентрированным удобрением для быстрорастущих культур, перепутав склянки. Теперь каприфолии чувствовали себя великолепно и намеревались захватить оранжерею целиком. – Ну почему, – пробормотал Палладиум, пятясь от очередного побега, – почему всё всегда идёт не по плану? – Потому что жизнь, профессор! – весело откликнулась Муза, которая уже превратилась – Вы рассказывали, что растения не любят высоких частот? Давайте вместе их успокоим. Следующие полчаса прошли в бешеной суете. Ученицы, забыв о субординации, носились по оранжерее с успокоительными эссенциями, заклинаниями замедления роста и просто добрыми словами, Стелла пыталась уговаривать лиану, как капризного ребёнка. Палладиум руководил процессом, понемногу приходя в себя и даже начиная улыбаться. Да, всё пошло не по плану. Но, в конце концов, практический урок получился куда более наглядным, чем он задумывал. Девушки учились справляться с нештатной ситуацией – и, надо признать, справлялись отлично. Когда последний побег был бережно возвращён в кадку и укутан успокоительным коконом из светящегося мха, Палладиум оглядел запыхавшихся, но довольных учениц и неожиданно для себя рассмеялся. – Что ж, – сказал он, поправляя рукава закатанной до локтей рубашки, – полагаю, сегодняшнюю тему «Контроль роста магических растений» мы освоили на практике. Домашнее задание: написать эссе о том, как избежать подобных инцидентов. И да, Флора, Муза, Вы были великолепны. Спасибо. Флора смущённо улыбнулась, а Муза просто обрадовалась, их подруги позади обменялись многозначительными взглядами: профессор Палладиум был рассеянным, порой нелепым, но в такие моменты становилось ясно, почему он всё-таки лучший преподаватель природной магии в измерении. **** К полудню преподавательский состав собрался в зале совещаний. Фарагонда, невозмутимо восседала во главе длинного дубового стола. Кроме неё, присутствовали Гризельда, чьё выражение лица не менялось, кажется, со времён её назначении в Алфеи; Вицгуг – преподаватель магической истории, который вечно дремал с открытыми глазами; и, разумеется, остальной преподавательского состав включая Авалона с Палладиумом. – Итак, – начала Фарагонда, обводя собравшихся проницательным взглядом, – повестка сегодняшнего совещания: подготовка к экзаменационной сессии, инцидент с каприфолиями, да, мне уже доложили, и, наконец, план межшкольного турнира с Облачной Башней. Палладиум, сидевший рядом с Авалоном, чуть ссутулился при упоминании инцидента. Авалон, не меняя позы, чуть сдвинул ногу под столом так, чтобы коснуться его ботинка – лёгкий, почти незаметный жест поддержки. Палладиум бросил на него быстрый взгляд и едва заметно расслабил плечи. Гризельда уже зачитывала список нарушений дисциплины за последнюю неделю, и её монотонный голос убаюкивал. Палладиум чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлой волной. Бессонная ночь в лаборатории, утренний переполох, четыре пары подряд – ресурсы организма, даже магического, были на исходе. – Профессор Палладиум, – вдруг обратилась к нему Фарагонда, – что вы думаете о включении практических заданий по кристаллическим лилиям в экзаменационные билеты? Он встрепенулся, но ответить не успел – Авалон заговорил первым. – Я полагаю, это разумная идея, директриса. Однако с учётом того, что лилии – культура капризная, возможно, стоит дать студенткам выбор между ними и более стабильным растением? Например, лунным папоротником. Фарагонда приподняла бровь, Авалон редко вмешивался в вопросы, не касающиеся его предмета. Впрочем, она давно догадывалась о природе взаимоотношений двух профессоров – её не проведёшь, она руководила Алфеей уже долгое время. – Разумно, – согласилась она. – Профессор Палладиум, подготовьте, пожалуйста, два варианта билетов. Жду к пятнице. – К пятнице, – эхом повторил Палладиум, уже мысленно прощаясь со сном в ближайшие трое суток. Авалон снова коснулся его ботинка – на этот раз чуть сильнее, словно напоминая: «Ты справишься. Я рядом». Оставшуюся часть совещания они просидели в молчании, изредка обмениваясь короткими взглядами. Когда Гризельда наконец закрыла свою папку и все потянулись к выходу, Палладиум задержался у окна, глядя на школьный парк. Солнце стояло высоко, оранжерея мирно сверкала стеклянными гранями, а лианы внутри, хотелось бы верить, вели себя прилично. – Ты сегодня устал больше обычного, – произнёс Авалон, останавливаясь рядом. – Просто… много всего и сразу. Кажется, что я ничего не успеваю. – Ты успеваешь больше, чем думаешь, – Авалон помолчал, глядя туда же, куда и он – на оранжерею, на парк, на идиллический пейзаж, так непохожий на суматоху преподавательских будней. – Знаешь, когда я читаю лекции по магфилософии, я часто говорю ученицам, что магия – это проявление внутреннего выбора. Но сам я свой главный выбор сделал не в магии. – А в чём? – В том, чтобы быть здесь. Рядом с тобой. Всё остальное – философия, прошлое, даже Алфея – это следствия этого выбора. Палладиум молчал. Ему не нужны были громкие слова – Авалон знал это. Ему нужно было, чтобы рядом просто стояли и смотрели в окно, позволяя чувствовать себя не одному. – Спасибо, – сказал он наконец. – За что? – За то, что не даёшь мне утонуть в хаосе. Авалон чуть улыбнулся – той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только в такие минуты. – Это взаимно, – ответил он. – Ты даже не представляешь, сколько хаоса вносишь в мою жизнь. И сколько в ней было бы пустоты без этого хаоса. *** Вечер опускался на Алфею мягко, как плащ из тёмного бархата. Ученицы разбрелись по гостиным и спальням, преподаватели – по своим башням. Только в двух окнах горел свет. В лаборатории Палладиума царил относительный порядок, относительный – потому что на одном конце стола ещё дымился котёл, а на другом возвышалась стопка эссе, к которой он так и не притронулся. Сам эльф сидел в кресле, скинув жилет и оставшись в простой рубашке с закатанными рукавами, и читал работы первокурсниц по основам зельелогии. – «Цветок лунного света следует добавлять в настойку строго на растущей луне, потому что иначе он обижается», – прочитал он вслух. – Не совсем научно, но мысль верная. – Ты разговариваешь сам с собой, – заметил Авалон, который только что вошёл с двумя кружками чая. – Это тревожный симптом. – Это профессиональная деформация, – отмахнулся Палладиум, принимая кружку. – У тебя тоже есть симптомы. Ты цитируешь древних философов, когда думаешь, что тебя никто не слышит. – Я всегда думаю, что меня кто-то слышит. Это философская привычка. Они устроились в креслах, стоящих по разные стороны камина, лаборатория Палладиума, пожалуй, была единственным помещением в Алфее, где камин уживался с ретортами, всё благодаря личному разрешению Фарагонды. Огонь тихо потрескивал, отбрасывая тени на стены, заставленные банками с ингредиентами. Некоторое время оба молчали. Палладиум допивал чай и делал пометки на полях эссе, а Авалон листал какой-то старый фолиант, который прихватил из библиотеки. Молчание было уютным – тем редким молчанием, когда слова не нужны, потому что всё и так ясно. – Знаешь, о чём я думаю? – внезапно сказал Палладиум, не отрываясь от тетради. – О том, что забыл полить кристаллические лилии? – Нет. Вернее, да, но не только. Я думаю о том, что мы с тобой – странная пара. Авалон отложил фолиант. – В каком смысле? – Ты – философ, бывший паладин, ты никогда не рассказываешь о своём прошлом, просто человек-загадка. Я – рассеянный ботаник, который вечно всё путает, забывает обедать и не умеет толком завязывать галстук. Как мы вообще… – он запнулся, подбирая слово, – сошлись? Авалон смотрел на огонь. Пламя отражалось в его глазах, придавая взгляду глубину. – Может быть, именно поэтому, – произнёс он наконец. – Ты – единственный человек в моей жизни, который не пытается меня «разгадать». Тебе это просто неинтересно. Ты принимаешь меня таким, какой я есть, со всеми моими секретами, без попыток вскрыть их, как консервную банку. А я… я нуждаюсь в ком-то, о ком можно заботиться. Кому можно напоминать про обед и завтрак и поправлять съехавшие очки. Это даёт мне ощущение, что я не монстр из старых легенд, а просто человек. Рядом с тобой я – человек. Палладиум отложил эссе и повернулся к нему всем корпусом. Очки снова сползли на нос, но ни он, ни Авалон не обратили на это внимания. – Ты не монстр, – сказал он серьёзно, почти строго. – Ты лучший преподаватель в этой школе. Я видел, как на тебя смотрят ученицы, особенно Блум. Ты даёшь им то, чего никто другой не может дать: веру в то, что магия – это не просто инструмент, а часть души. И ещё ты даёшь это мне, так что перестань сомневаться. Авалон не ответил – только протянул руку и мягко снял с его носа очки, протирая платком, что всегда покоился в нагрудном кармане. Палладиум замер, это был простой, почти будничный жест, но в нём было столько интимного внимания, что слова становились излишними. – Ты снова испачкал их в пыльце, – сказал Авалон, возвращая очки на место. – Прости. – Не извиняйся. Ты – ботаник. Пыльца – часть твоей сущности. Палладиум улыбнулся. Усталость дня никуда не делась, но сейчас, в тёплом свете камина, с чаем в одной руке и молчаливым спутником в кресле напротив, она казалась не такой уж непосильной. Завтра будут новые пары, новые шалости учениц, новые отчёты и авралы. Но сегодня – этот вечер принадлежал им двоим. *** Спать не хотелось. Или, вернее, хотелось, но оба понимали, что сон пока не придёт – слишком много мыслей кружилось в голове. – Пойдём пройдёмся? – предложил Палладиум, отставляя кружку. – Перед сном полезно подышать свежим воздухом, я где-то читал.                                                                                         – Ты читал в собственной статье о влиянии ночной прохлады на рост магических растений, – улыбнулся Авалон, поднимаясь. – Тем более, авторитетный источник. – ответил Палладиум, и они оба тихо рассмеялись. Они вышли в парк, ночная Алфея была прекрасна: дорожки мягко светились магическими фонарями, деревья шептались о чём-то своём, а над башнями висели крупные, неестественно яркие звёзды. В Магиксе звёзды вообще выглядели иначе – ближе, теплее, словно их специально развесили для красоты. Палладиум шёл чуть впереди, Авалон – на полшага сзади, и оба молчали. Молчание это было наполнено присутствием, а не пустотой. – Завтра у меня опять четыре пары, – нарушил тишину Палладиум. – И Гризельда просила подойти к ней насчёт инцидента с каприфолиями. Кажется, будет выговор. – Я пойду с тобой. – Не стоит, я сам разберусь. – Я знаю, что сам, но пойду с тобой, – повторил Авалон. – Не для того, чтобы тебя выгораживать, а просто чтобы Гризельда видела: ты не один. Это… сбивает её боевой настрой. Палладиум остановился и обернулся, в серебристом свете луны его лицо выглядело моложе, мягче – и одновременно уязвимее. – Ты всегда так делаешь, – прошептал Палладиум. – Встаёшь рядом. Ничего не решаешь за меня, и не пытаешься контролировать. Просто встаёшь рядом. Почему? Авалон подошёл ближе. Теперь они стояли совсем близко – так, что можно было чувствовать тепло друг друга в прохладном ночном воздухе. – Потому что, – ответил он медленно, подбирая слова, ведь сказать хотелось намного больше, – в те годы, о которых я не люблю говорить… мне больше всего не хватало именно этого. Чтобы кто-то просто встал рядом. Не схватил за руку с криком «идём, я тебя спасу», не отвернулся с осуждением. Просто встал бы рядом и дал почувствовать, что я не один. У меня такого человека не было. А у тебя – будет. Палладиум не нашёлся что ответить. Да и не нужно было, он просто шагнул вперёд и уткнулся лбом в плечо Авалона – неуклюже, порывисто, обхватил руками тело, так, как делал всегда, когда слова отказывали. Авалон обнял его – крепко, но без напряжения. Они стояли так посреди ночной аллеи, под звёздами Магикса, и где-то вдалеке ухала сова, а в оранжерее, возможно, каприфолии снова плели заговор, но сейчас это было неважно. Важно было то, что завтра будет новый день. Будут пары, экзамены, совещания и тонны непроверенных домашних работ. Будет усталость, суета, мелкие неудачи и неожиданные победы. И во всей этой безумной череде событий у каждого из них будет надёжное плечо – то самое, на которое можно опереться, когда сил идти самому уже не остаётся. *** Солнце снова взошло над Алфеей – такое же розоватое и торжественное. Птицы запели в кронах эритрополиса. Ученицы, зевая, потянулись в столовую. В преподавательском крыле открылись две двери. Первым вышел Палладиум – с аккуратно завязанным галстуком, Авалон всё-таки поправил его перед выходом, и стопкой проверенных эссе под мышкой. Вид у него был бодрый, почти героический. Следом появился Авалон – как всегда, невозмутимый и слегка загадочный. В руке он держал две кружки чая, одну из которых протянул коллеге. – Доброе утро, – сказал он. – Доброе, – отозвался Палладиум, принимая чай. – Сегодня у нас что? – У тебя – две пары зельелогии и практикум с четверокурсницами. У меня – лекция по этике магического вмешательства и встреча с Фарагондой. После обеда – заседание по поводу турнира с Облачной Башней, и Гризельда хочет видеть нас обоих. – Отлично, – Палладиум сделал глоток чая и вдруг улыбнулся – широко, открыто, без тени вчерашней усталости. – Справимся. – Обязательно справимся, – согласился Авалон. И они пошли по коридору – рядом, плечом к плечу, – чтобы встретить новый день в Алфее, школе для фей, где даже в самой безумной череде событий всегда можно найти того, на кого можно опереться.