smoke and dust

Казутора курит в одиночестве. Он никогда не любил вкус табака, безудержно оседающего в легких. В его наушниках проигрывается рандомный плейлист. Он, впрочем, уже и не вслушивается в слова. Они лишь заземляют его сейчас, на узком заснеженном балконе. Казутора на свободе уже два года, но быт его - чертов круг сансары. Ханма снова ушел. Ничего не сказав, даже не обернувшись, забрав с собой новую зажигалку и легкую куртку. Казутора закрывает глаза, вспоминая прошедшие часы. Горячие руки, губы, темный немигающий взгляд, рассеченная бровь. А вообще, их отношения изначально были обречены. Начались внезапно и каждый раз заканчивались скандалами. С каждым таким разом они все глубже падали в бездну. Эти отношения не были лекарством, не были любовью. Они расчесывали старые раны, срывали с них корки и расплывались сочащейся кровью на лице Ханемии и руках Ханмы. Белый снег плавно опускается на ледянящие кожу перила, окурок потухает мгновенно. Пол усыпан бычками, уродливыми прожжеными пятнами и снегом. Стопы и голени красны от холода. Шуджи сказал как-то, что Казутора просто любит боль, и что подсознательно ищет того, кто будет ему ее причинять. Заставлять чувствовать себя живым, достойным. Казутора согласен. Чифую не смог стать для него таким. Он был с ним мягким, бережным, особенно когда помогал высветлять и расчесывать длинные темные волосы, распутывая и оттягивая тонкими потрясывающимися пальцами - пальцы Ханмы усыпаны мелкими белыми шрамами. Чифую не мог причинять ему боль каким бы ни было образом, а вот Шуджи, вскрывающему старые раны, удалось легко. Чифую нашел в себе силы отпустить прошлое, но Ханма. Ханма. Ханма. Ханма Человек, встреча с которым произошла максимально скверно. Тот, кто самым ядовитым тоном заводил беседы о прошлом, проходясь фантомным лезвием по сердцу, давил и топил в той боли. Унижал, оскорблял, а после, улыбаясь, почти нежно целовал. Почти, но не более. Тот, кто собственную израненную руку в отросшие волосы запускал, крепко наматывая на кулак, стоило Ханемии обнять его первым. Казутора помнит, как стремительно собирал свои вещи, как Чифую смотрел на него с нескрываемым беспокойством в помутневших глазах, нервно поджав губы. Как сумки стояли неразобранными по меньшей мере неделю. В их с Шуджи квартире абсолютно всегда кромешная тьма. Их обитель - царство ночи. Страсти, недосказанностей, но никогда любви. Тьма, в которой каждый шорох, каждый шепот, звук и просвет живой. С того самого дня в его жизни что-то переменилось. Щелкнуло, сломалось, сошло с курса и безвозвратно потеряло направление. Помнит крепкие-крепкие объятия и первый поцелуй, здесь, на этом балконе, когда точно так же валил снег, когда босые ноги кололо морозом, когда теплая зимняя куртка на два, а-то и более, размера больше согревала его объятиями. Помнит, когда впервые окурок прижегся к коже и глаза распахнулись от хлынувшего соленого потока, завлеченные туманом. Как искрящаяся боль прошлась по телу разрядами. Как сидел на обжигающе-холодном полу, раскрыв рот в немом крике. Когда простыни под ним сбивались в комья. И когда его тело, пригвожденное к кровати, плавилось в обжигающей истоме. Казутора тушит сигарету о треснувшую пепельницу, бычок остается на заснеженном полу. *** Ханма спешно выкуривает сигареты одну за другой, в попытке усмирить ворох надоедливых мыслей. Глаза застланы снегом, плавящейся водой на слипшихся от влаги ресницах. В кармане звенят ключи от квартиры. Его квартиры. Их квартиры. Взгляд падает на царапины на руке - Казутора оставил их. А вообще, ему жаль. Жаль, что не может любить так, как нужно, что забота превращается в принуждение, а волнение - в опеку. Казутора не заслуживает этой боли, даже если уверен в обратном. В груди сквозной дырой ноет. Он не хочет причинять ему боль, но между тем, чувствует, будто все еще что-то может, на что-то способен. Ему давно не шестнадцать и розовые очки, разбившись, уже давно испещрили его лицо уродливыми шрамами. Убогий, забытый, сломленный *** Казутора смотрит в окно. Его руки дрожат от жара горячей воды, а с плеч струится теплый плед. За рамой в темноте завывает ветер, а в глазах плещется одно - волнение. Чифую обнимает его со спины, испытывая страх разрушить момент, помешать. Казутора устраивает тяжелую голову на заботливо подставленном ему плече, ища поддержки, спокойствия. Чифую закрывает его глаза рукой, погружая в темноту, в которой все чувства, все ощущения обостряются. Он держит его, не позволяя раствориться в тревоге. В этом он видит спасение. Чифую молчит. Чифую - водная гладь, слепящее солнце. Он никогда не задает вопросы, не читает нотации и не указывает, как правильно жить. Чифую - дом. Казутора видит одинокий силуэт, медленно бредущий в свете фонарей. Надвигается, подобно волне, и ноги наливаются свинцом. Это точно он. Ханемия произносит его имя безмолвно, губами. Чифую отстраняется от него слишком быстро Проходит еще около пяти-семи минут, прежде чем дверь в прихожей разрушает тишину. И Казутора, вопреки внутренней тяжести, налетает на него с объятиями, расплываясь в ломаной улыбке. Ханма обнимает его, мягко давит на плечи, целует. Для вида. Так, будто это правда. Так, будто Чифую не в курсе. Шуджи треплет его, Казуторы, волосы, вплетает в них пальцы, извиняется. Долго, томяще, почти искренне. А после они уходят. Чифую смотрит им вслед, едва не роняя очередную кружку, с пледом через плечо, неминуемо спадающим на пол. *** Шуджи пускает дым в ночи, оглядывая город из балкона. Где-то вдалеке скрипит что-то резкое, явно металлическое. Ну, или ему так кажется. Белые полосы на пальцах сейчас привлекают внимание. У Казуторы теперь такие же - на предплечьях и кистях. Он так улыбался, оставляя их. Улыбался, редко смахивая соль с щек. Тора хочет, чтобы его любили. Шуджи любит его. Очень-очень любит. У Казуторы новые проколы - конч и дэйт. Тату на руках Ханмы уже не внушают былого страха, напряжения. Детская забава. На одной руке его рассекает ныне старый шрам, на второй - пара незаметных ожогов. Дым от тлеющей сигареты устремляется вверх. Однажды они обязательно съездят куда-нибудь далеко. Казутора будет идеален на пляже среди разноцветных ракушек. А профиль в наклонных лучах заката... И волосы его будут отдавать темным золотом, глаза отражать прибрежные воды океана и весь небосвод над собой. И его легкая улыбка, мягкий звон потертой серьги, отблески новых. Пальцы, сжимающие бокал с просекко, расстегнутая рубашка. Ханма обязательно обнимет его за плечи и утянет в долгий тягучий поцелуй, когда солнце практически полностью уйдет за горизонт. А после заставит откинуться спиной на песок, очертит пальцем витиеватого тигра и оставит поцелуй за ухом. Он обязательно пригласит его на свидание под парусом, накормит устрицами и, в порыве радостных эмоций, плеснет на белоснежную скатерть красным полусухим. Возьмет за руку, оставит поцелуй на выпирающих косточках, очертит бледные округлые ожоги. Сделает все это. Рука дрогнула, осыпая пепел вниз. А пока, Казутора спит на смятых простынях, пропахших дымом в их темной прокуренной квартире с занавешанными окнами. Его волосы волнами разметались по подушке, ресницы дрожат, ноги поближе к телу поджаты. Шуджи посмотрит в его туманные глаза, вобравшие в себя солнце и свет уходящего дня, обнимет и скажет, как сильно-сильно любит его. Но он ушел. *** Казутора делает большой глоток горящего огнем чая, обжигающего горло, и смотрит в окно: осенний ветер раскачивает деревья в темноте. На его теле нет новых шрамов, нет следов, но есть теплые пижамные штаны и потертая черная майка. Остались лишь старые, давно затянувшиеся, белые полосы от шеи и до щиколоток. Глаза закрываются на пару секунд, его клонит в сон. Широкие ладони ласково ложатся в районе талии, надавливают невесомо. Казутора почти мурлычет, когда горячее дыхание касается оголенного плеча. Ладони скользят на живот, едва-едва пробираясь пальцами под резинку домашних штанов. Сухие теплые губы прижимаются к щеке, оставляя невидимые отпечатки, идут дальше, задерживаются на виске, а после плавно сползают на шею. Ханемия не шевелится, расслабляется до дрожи в ногах, едва удерживая себя навесу. Ловкие пальцы выхватывают кружку, несколько капель летит на пол. А после ощущает себя, лишь оказавшись на диване в пылких объятиях под весом чужого тела над собой. -Чифую... - срывается с губ. Пока Ханма все там же: на старом балконе в прокуренной квартире в темноте.