Царапки

— Это идеальная музыка для самоповреждения, — пробормотал Мэтт, вжимаясь в меня. Мне было наплевать, что он был полуголым белобрысым парнем, или что мы просидели так тридцать минут, слушая папину старую пластинку, которую Мэтт у меня одолжил. Я просто наклонил голову к нему и нахмурился: — Что? Ты слушаешь музыку, когда режешь себя? — Так веселее. Мне нравится скользить в такт музыке — это как… блин, я не знаю. Тебе стоит попробовать. Я приглушил звук. — Я не занимаюсь самоповреждением ради удовольствия. Просто когда мне хочется покончить с собой, а я слишком труслив, чтобы это сделать. — Да, я определённо режу ради удовольствия. И не только это, мне очень нравится видеть, как я истекаю кровью. Это как кайф… Боже, я так хочу порезаться прямо сейчас. — Мэтт прикусил губу и на секунду замер. Он казался более нервным, чем раньше, его взгляд метался по шрамам на бедрах и руках. Он больше не пытался их скрывать. Парень снова посмотрел на меня, улыбаясь. — О боже, мы можем порезаться вместе? Я никогда раньше ни с кем не резался. — Я тоже. Конечно, лишь бы разозлить моего отца. Я отодвинул CD-плеер и бросился на кровать, заглядывая под нее. Затем я достал коробку из-под обуви и бросил ее белобрысому, который с любопытством заглянул внутрь. Коробка была полна канцелярских ножей и лезвий. Он осторожно вынул одно и осмотрел его. Музыка всё ещё играла. Мэтт выглядел сосредоточенным, синхронизируя движения пальцев с ритмом песни, как и предлагал ранее. Он тихонько напевал себе под нос, не отрывая взгляда от крови, которая растекалась вокруг его ран, заливая чистые, теперь уже багровые простыни, стекая по его израненному бедру. Я почувствовал к нему некоторое влечение, каким бы сумасшедшим он ни был. Я попытался нарушить тишину. — Я… э-э… наверное, так бывает, когда выбираешь школу и оценки вместо того, чтобы быть депрессивным парнем-подростком, верно? Было так странно, что я мог выкручиваться из любой ситуации в разговоре с парнем и в итоге получать желаемое, даже не особо напрягаясь. Я не шёл в эту школу, рассчитывая завести «долгую дружбу» или что-то в этом роде. Но Мэтт был… другим. Я действительно думал о том, что говорю. Мне было не всё равно. Мое лицо покраснело. Что, чёрт возьми, со мной не так? Я так погрузился в свои мысли, что почти забыл о бритве в руке, прижатой к запястью. Я вонзил лезвие в кожу и провёл им по ней. Я игнорировал жжение, пытаясь сосредоточиться на музыке, и, что ещё важнее, на белобрысом. — Зак. — …Что? — Надо вырезать инициалы. — Э-э… — Пожалуйста? Ты же сейчас для меня самый важный человек. Вырезать наши инициалы на коже друг друга, как бы, укрепит нашу преданность друг другу, или что-то в этом роде… — Как парные татуировки? — Нет. Ну, может быть. Но это гораздо более значимо и без всей этой религиозной чепухи. Пожалуйста? — Хорошо. — Я сдался. В любом случае, это просто еще одна вещь, которая разозлит моего отца. Я теперь ясно слышу: «Насколько же ты тупой, что вырезаешь буквы на руке? Это же навсегда, знаешь ли!»… Да, как будто мне было дело, будет ли буква «М» на моей руке всю оставшуюся жизнь. Это же просто татуировка. Мэтт охотно протянул руку вперед, вызвавшись быть первым. Его тонкая рука время от времени подёргивалась, вероятно, из-за тяжести и количества порезов. Я с изумлением смотрел на кровь, скапливающуюся в ранах, всю сухую и липкую. — Чего ты ждёшь, Скити? — белобрысый посмотрел на меня, на удивление красивый для парня, теряющего половину своего веса в крови. — Чёрт возьми, ты сейчас под кайфом? — с некоторой игривостью рявкнул я в ответ. Я протёр бритву, которой пользовался, о свои пижамные шорты в розовую полоску, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы «продезинфицировать» лезвие. С точностью хирурга я приложил бритву к нетронутому участку кожи. — Нет… ну, вроде как… если ты спрашиваешь, трезвый ли я, то да. — Белобрысый мягко улыбнулся. Я закатил глаза и прижался к коже друга. Я не был настоящим экспертом, но надеялся, что хотя бы надпись будет разборчивой. Я удовлетворенно вздохнул после каждой вырезанной детали — какого черта, мне это доставляет удовольствие? Кровь прилила к моему лицу. Я понял, что отныне, всякий раз, когда я буду слушать столь похожую музыку, мне будет вспоминаться, как я вырезал букву «З» на запястье собственного друга. Какое ужасное сочетание. Когда я закончил, мы поменялись местами. Только на этот раз Мэтт сидел верхом на мне, который был слишком странно возбужден, чтобы что-либо сказать. Я взглянул на простыни. На кровати было столько крови, что казалось, будто мы только что кого-то убили. Я внимательно наблюдал за белобрысым, когда тот взял лезвие и снова вонзил его в одну из своих ран. Вот тебе и дезинфекция лезвия. Неожиданно он начал вырезать. — Черт, больно… — Прости. — сказал я с искренней заботой. Это было как-то… мило. Я немного смягчил манеру. Мэтт принял боль, и вот так всё закончилось. Вырезание Мэтта было гораздо аккуратнее, чем моё, которое по сравнению с ним больше походило на каракули. — У тебя есть… опыт? Что за чертовщина? — недоуменно спросил я. Белобрысый улыбнулся и указал на место на бедре. — Это имя моей бывшей. Я прищурился, чтобы прочитать мелкие, точные буквы. — Она такая чертовски надоедливая. Надо зачеркнуть. — И без колебаний Мэтт снова приложил лезвие к бедру и провел им. Я помолчал немного. — Это что… романтический жест? — Взгляд парня метнулся ко мне, внезапно охваченный тревогой. Я всё ещё сидел у него на коленях, и наше положение не менялось с тех пор, как я перестал вырезать. — …Ты хочешь, чтобы так было? Я не был геем. По крайней мере, я так думал. Все мои отношения с девушками были короткими и однообразными… Неужели мне действительно нравятся парни? Что за чертовщина? Я застыл на месте, впервые с тех пор, как переехал сюда и решил перестать париться по поводу всего… ошеломлённый возможностью того, что я вообще способен что-то чувствовать. Что за чертовщина. — Зак… За-а-ак… — Мэтт подошёл ближе, теперь уже в нескольких сантиметрах от моего лица. — Ага, да…? — безжизненно ответил я. Затем он приложил губы к моим губам, и мы целовались, казалось, целую вечность. Это было чертовски круто. — Прости, что не сказал тебе раньше, чем мы… переоделись друг перед другом и всё такое. — сказал белобрысый, весь дрожа от волнения. — Я… как будто… влюблен в тебя. Я думал, что это пройдёт само собой, но… Я поцеловал его в губы. — Давай уберёмся. Я знаю, где лежат хорошие полотенца моего отца.