honey, hold me

***

Бармен в «После дождя» знал Чонгука по имени. И по кофе — двойной эспрессо с шапкой молочной пенки, которую он называл «облаком». Альфа сидел за своим столиком — у окна, на углу, откуда видно и улицу, и вход, и большую часть зала. Татуировки на предплечьях вылезали из-под рукава чёрной футболки, когда он поднимал чашку. Пирсинг в брови блеснул от света люстры — жёлтого, тёплого. Он пил кофе уже двадцать минут. Ждал. Ноздри подрагивали — он уже улавливал знакомый запах. Сладковатый, чуть терпкий, с ноткой ванили и чего-то глубокого, телесного. Запах омеги, который он не мог спутать ни с чем. Тэхён появился без стука. Колокольчик над дверью звякнул — резко, как удар по стеклу. Омега вошёл, и карамельный блонд его волос поймал свет. Стрижка была свежей — волосы лежали мягко, чуть влажно, как будто он только что вышел из-под тёплого душа. Чонгук почувствовал, как его челюсть сжалась. Инстинкт альфы требовал смотреть. Вдыхать. Запоминать каждое движение. Тэхён подошёл. Остановился у края стола. Пальцы сжали деревянную столешницу — и альфа заметил, как дрогнули костяшки. Омега не поднимал глаз, но его грудь поднималась чаще обычного. – Ты не сказал, что будешь ждать, – голос был чуть хриплым, с утренней ленцой. – Я знал, что ты придёшь. – Уверен был? – В тебе — всегда. Омега медленно снял пальто. Сел напротив. Между ними — чашка, салфетка, меню. Запах возбуждения стал отчётливее: шампунь, утренний лосьон и та особая теплота, которую альфа чувствовал только когда омега был рядом. Чонгук сделал вдох глубже, позволяя этому аромату осесть под языком. – Ты сегодня какой-то другой, – заметил омега. – Другой? – Мягче. Или это просто кофе. Чонгук усмехнулся. Уголки губ дрогнули. Он отставил чашку. Положил руку на стол ладонью вверх — открытое приглашение. Омега смотрел на его пальцы, и альфа видел, как сжались его собственные, как на запястье запульсировала жилка. – Ты хочешь, чтобы я взял тебя за руку? – спросил Тэхён. Голос омеги звучал с ленцой, но в нём проскальзывала игра. – Ты хочешь взять? – Я не хочу делать то, чего хочешь ты. – А что хочешь ты? Омега прикусил губу. Медленно. Зубы впились в нижнюю губу, оставляя две бледные полоски. Чонгук проследил за этим движением и почувствовал, как внутри поднимается глухое, первобытное желание. Альфа вжался пятками в пол, возвращая контроль. Нельзя было просто наброситься. Не здесь. – Я хочу, чтобы ты перестал быть таким красивым, – сказал омега. – Не могу. Это врождённое. – Врождённое? – Тэхён наклонил голову. – Или это татуировки? – И то, и другое. – А ты? Чонгук приподнял бровь. Металлическая штанга пирсинга блеснула. – Я много чего. Но сейчас — я хочу, чтобы ты подвинулся ближе. – Здесь дует от кондиционера. – Тогда я согрею. Омега задумался на секунду. Потом встал, обогнул стол и сел на соседний стул — вплотную, касаясь плечом плеча альфы. Запах омеги ударил в нос с новой силой: сладкий, влажный, почти осязаемый. Альфа почувствовал, как расширяются зрачки, как кровь приливает к голове. – Так лучше? – спросил омега. Его голос стал тише, как будто он говорил только для двоих. Чонгук повернул голову. Теперь их лица были близко — слишком близко. Он видел каждую ресницу Тэхёна. Видел родинку под левым глазом. Видел влагу на губах — остатки бальзама, который омега наносил каждое утро. – Лучше, – ответил альфа, и голос упал на полтона. – Я уже не хочу кофе. – А что хочешь? Чонгук протянул руку. Пальцы скользнули в карамельные волосы — мягкие, как шёлк. Он вжался в них, держа омегу так, как держат что-то ценное. Тэхён выдохнул, и этот выдох был глубже, чем нужно для простого дыхания. – Дышать тобой, – сказал альфа. Омега закрыл глаза на секунду. Когда открыл — зрачки были шире. Обычный тёмно-карий цвет стал почти чёрным. Тело омеги готовилось, принимало близость альфы. – В кафе, – сказал омега. – Где мы? – Где люди. – И? – И они видят. Чонгук повернул голову. Осмотрел зал. Девушка с латте переписывалась в телефоне. Бармен протирал чашки. Студентка за дальним столиком зубрила учебник. Альфа снова посмотрел на омегу и почувствовал, как инстинкт требует: моё. – Никто не видит, – сказал он. – Они видят двух мужчин, сидящих близко. Взрослых мужчин, которые могут делать то, что хотят. – И что ты хочешь? Чонгук не ответил. Он наклонился и поцеловал омегу в уголок губ — не в центр, не страстно. В ту точку, где кожа переходит в кожу. Губами коснулся сладкого бальзама. Омега вздрогнул — не от испуга, от предвкушения. Альфа отстранился. – Ну вот, – сказал он. – Теперь мы целовались в кафе. – Это не было поцелуем. – А что это было? – Это было… посягательство на мои губы! Чонгук улыбнулся. Широко, с ямочками на щеках, с прищуром. – Тогда позволь мне сделать посягательство поглубже. Он снова наклонился. На этот раз — в центр, в губы, в полный поцелуй. Альфа целовал жадно, раскрывая губы омеги, проникая языком. Пальцы в волосах сжались, другая рука легла на поясницу, притягивая ближе. Омега ответил не сразу — сначала замер, потом поддался, вцепился пальцами в плечи альфы. Чонгук чувствовал, как запах омеги становится гуще, как его собственный пульс ускоряется в такт дыханию другого. В кафе стало тихо. Латте остывал. Студентка подняла глаза, увидела — и отвела. Когда они оторвались друг от друга, оба дышали тяжело, сбито. – Это было, – сказал омега. – Что было? – Заявление. Чонгук прижался лбом к его лбу. Вдыхал запах, чувствовал тепло кожи, слушал, как бьётся сердце омеги. – Значит, мы теперь парочка, которая целуется в кафе? – Мы парочка, которая не выходит из кафе уже час. А кофе остыл. Альфа моргнул. Посмотрел на чашку — коричневые разводы засохли на стенках. – Я попрошу ещё. – Не надо. Я хочу домой. – Домой? – К тебе. Чтобы кофе не пить. Чтобы… Омега замолчал. Его пальцы лежали на колене альфы — неосознанно, как будто нашли дорогу сами. Чонгук накрыл их своей ладонью. Провёл большим пальцем по костяшкам. – Чтобы быть ближе, – закончил Тэхён. – Там, где нет людей. Где я могу дышать так, как хочу. Громко. Влажно. Без стеснения. Альфа поднялся. Схватил омегу за запястье — не сильно, но так, чтобы тот не передумал. Толкнул дверь. Колокольчик звякнул в последний раз. На улице было тепло. Солнце садилось за крыши, превращая тени в тягучие дорожки. Они прошли полквартала, прежде чем омега остановился. Его пальцы вцепились в рукав альфы. – Чонгук. – М? – Ты знаешь, что я омега. – Знаю. – И знаешь… что моё тело не такое, как у других. Альфа повернулся. Посмотрел на него прямо, без прищура. Татуировки на руках переливались в закатном свете. – Я знаю, какое у тебя тело, – сказал он тихо. – Я знаю, что у тебя есть вагина. Что ты боишься этого. Боишься, что я уйду. Боишься, что я посмотрю и отвернусь. Боишься, что мой инстинкт альфы скажет: это неправильно. Омега опустил глаза. – И что? – спросил он. Чонгук взял его за подбородок. Большим и указательным пальцем — нежно, как берут хрупкое. Приподнял лицо. – Мой инстинкт говорит другое. Он говорит: твоё. Защищать. Согревать. Беречь. Когда альфа встречает омегу, который пахнет ванилью и утренним кофе, он перестаёт думать о правильном и неправильном. Он думает только о том, как сделать так, чтобы этот омега улыбнулся. Тэхён моргнул. Ресницы дрогнули. Губы приоткрылись. – Докажи, – сказал он. Альфа улыбнулся. Той улыбкой, которая была молчаливее слов. – Пойдём домой. Я докажу. Медленно. Без спешки. Так, чтобы ты забыл, как пахнет кофе. Они пошли дальше. Не держась за руки. Но между ними была невидимая нить — натянутая, тёплая, влажная. Ключи от квартиры Чонгук достал из кармана джинсов. Металл звякнул о металл. Омега стоял за его спиной, опираясь плечом о стену, и смотрел. В коридоре пахло деревом — старым паркетом, натёртым мастикой, и запахом альфы, который Тэхён вдыхал с каждым шагом. Чонгук пропустил его внутрь. В гостиной было полутемно — шторы закрыты не до конца, оставляя золотую полосу света на полу. Пыль танцевала в ней, как стая мелких мошек. Альфа не включил свет. Подошёл к омеге сзади. Руки на плечи, пальцы скользнули к ключицам, к воротнику рубашки. Нащупали пуговицу. – Можно? – спросил он, и его голос вибрировал у самого уха омеги. – Можно. Пуговицы расстёгивались одна за другой: медленно, чтобы Тэхён чувствовал каждое движение. Ткань разошлась, открывая грудь — бледную, с редкой порослью светлых волос, с тёмными сосками. Альфа провёл пальцем от пупка до грудины. Кожа была горячей, живой, с мелкой дрожью. – Ты чувствуешь, как я дышу? – спросил омега. – Чувствую. – Я дышу по-другому, когда ты касаешься меня. – Как? – Глубже. И чаще. Словно лёгкие становятся больше. Альфа убрал руку. Подошёл ближе, прижался грудью к спине омеги, бёдрами к ягодицам. Через ткань джинсов он чувствовал жар тела омеги — его температуру, его влажность, его желание. – Я хочу быть внутри тебя, – сказал альфа. – Но сначала я хочу смотреть. Долго. Не торопясь. – Ты звонил мне вчера ночью, – омега развернулся, чтобы видеть лицо альфы. Ладони легли на его грудь — поверх татуировок. – Ты сказал: «Я хочу, чтобы ты был рядом, когда проснусь». Я не спал всю ночь. – Я тоже не спал. – Тогда зачем звонил? – Чтобы ты знал. Омега провёл пальцами по татуировкам — по линиям, теням, точкам. Чонгук терпеливо стоял, давая ему время касаться, изучать, запоминать. – Ты не хочешь быть осторожным? – спросил омега. – С тобой — нет. – А с другими? – С ними я был осторожен. Каждый раз. Но с тобой я хочу шуметь. Хочу, чтобы соседи знали, как тебе хорошо. Омега рассмеялся. Тихо, сквозь нос, с прикрытыми глазами. – Ты ненормальный. – Знаю. – И я хочу, чтобы ты оставался таким. Альфа наклонился. Поцеловал в висок — в ту точку, где волосы встречаются с кожей. Пахло шампунем и чем-то личным, только Тэхёновым. – Обещаю, – сказал он. – Я буду ненормальным для тебя. Так долго, как ты позволишь. Омега поднял голову. Посмотрел в глаза альфы. В них не было страха — только доверие и желание. – Тогда иди за мной. Я покажу тебе, где моя кровать.

***