Башня, дракон и лимонные пирожные

В некотором королевстве, за высокими горами да тёмными лесами, стояла башня. Чёрная, страшная, сложенная из дикого камня, без дверей и без ворот - одно лишь оконце под самой крышей светилось по ночам, точно волчий глаз. Сложили её в незапамятные времена не то злой колдун, не то сама королева-мачеха, да только кому теперь дело. Важно другое: жил в той башне юный принц Мэйсон Пайнс, и стерёг его дракон. Так говорили люди. Ох, и чего только не болтали о том принце! На базарах да в трактирах, у колодцев да на постоялых дворах - везде одно и то же, и с каждым пересказом история обрастала новыми подробностями, одна жалостливее другой. Шатёные кудри его, мол, совсем спутались от горя. Карие очи выплаканы до красноты. Сидит он, бедняжка, у окошка день и ночь, прижимает к груди кружевной платочек и всё глядит на дорогу - не скачет ли избавитель. Луна бледнеет от сострадания. Птицы плачут, пролетая мимо. А дракон, проклятый чёрный ящер, всё стережёт и стережёт, и нет на него управы. И ведь что удивительно - никто ни разу не усомнился. Никому в голову не пришло спросить: а с чего, собственно, птицам-то плакать? Кто видел тот платочек? И почему это рыцари, что к башне хаживали, возвращаются хоть и без доспехов, но живые? Возвращаются и сидят по трактирам, глядят в кружки и бормочут что-то невнятное про «топает» и «чаем в лицо». Трактирщики, люди бывалые, только головами качали - мало ли что рыцарь после битвы бормочет. Может, по голове получил. Может, эля перебрал. Легенда о бедном принце была слишком хороша, чтобы её портить сомнениями. А правда была совсем иная. И правду эту знали только двое. Дракон, что стерёг башню, звался Ужас Коптящий. Был он огромен - с добрый дом, не меньше. Чёрен, как беззвёздная полночь. Чешуя его переливалась, что кованая броня, гребень вдоль спины топорщился острыми пиками, а крылья в размахе могли заслонить полнеба. Из пасти вырывалось пламя, способное расплавить доспехи в лужицу, из ноздрей - дым, а глаза - золотые, с узким зрачком - видели всякое за три сотни лет. И был он, ко всему прочему, не глуп. Ужас Коптящий умел говорить и говорил так, что иной рыцарь, послушав его, готов был сквозь землю провалиться от стыда. А в башне, на самой её верхушке, жил принц Мэйсон Пайнс. И был он вовсе не таким, каким его рисовали слухи. Мэйсону шёл семнадцатый год. Шатёные волосы его вечно торчали в разные стороны, потому что он терпеть не мог расчёсываться - «это бессмысленная трата времени, и вообще щётка куда-то делась ещё сто лет назад». Белая рубашка вечно была расстёгнута на вороте, потому что он терпеть не мог, когда что-то давит на горло. Обуви он не носил вовсе - босые пятки так и мелькали по каменному полу, и попробуй только скажи ему слово про холодный камень. «Мне не холодно!» - заявлял он и топал ногой, и камень под ним, кажется, сам собой нагревался. А нрав у него был - не приведи господи. Вредный? Это мягко сказано. Капризный? Вы даже не представляете. Если чай был не той температуры, Мэйсон топал ногой и закатывал скандал. Если подушка лежала не под тем углом - скандал. Если Ужас приносил из деревни булочки не с лимонным кремом, а с ванильным - о, тогда башня ходила ходуном. Мэйсон дулся, кричал, топал босыми пятками по ковру и кричал, что дракон «совсем его не любит», «никогда не понимал» и «пусть теперь летит обратно и меняет, я не ем ваниль, ты знаешь, я не ем ваниль, Ужик, ты чудовище!». Ужас в такие минуты вздыхал, пускал дым в потолок и ждал, пока утихнет. Иногда, если был в настроении, лениво интересовался: «А может, тебе ещё и луну с неба?» Мэйсон на секунду замирал, обдумывал, а потом выдавал: «Луна мне не нужна, она холодная. А вот лимонных пирожных - да, хочу. Лети в деревню». И Ужас летел. Потому что за столько времени он привык. Этот мальчишка был его. Его принц. Его наказание и его отрада. Он ворчал, язвил, пускал дым в лицо, но ежели кто чужой приближался к башне - дракон вставал стеной. Не по злой воле, не по колдовскому приказу, а потому, что он никому не позволил бы обидеть Мэйсона. Ни единой живой душе. Он любого убил бы, кто посмел бы тронуть его принца. Медленно. Со вкусом. И даже не поморщился бы. Рыцари всё шли и шли. Нескончаемой чередой. Каждый благородный воин, прослышав о «бедном принце», считал своим долгом скакать к башне. Ужас встречал их у входа, развалившись на камнях. Он не метал огонь без нужды - зачем тратить пламя на дураков? Он просто глядел на них своим золотым глазом, выпускал дым из ноздрей и говорил что-нибудь такое, от чего рыцарская гордость скукоживалась, как сухой лист на костре. - Молодой человек, - говорил он очередному герою, лениво оглядывая его с головы до ног, - у вас шлем набекрень. Как вы собрались принца спасать, если даже шлем надеть толком не умеете? Идите домой, потренируйтесь на кошках. Или: - Меч-то тупой. Вы б его хоть поточили перед тем, как к дракону идти. Неприлично. Я тут, понимаете ли, три сотни лет сижу, всякое видал, но тупой меч - это уже неуважение. Или, окинув взглядом особо щеголеватого рыцаря: - А плащ-то мятый. И сапоги не чищены. И перья на шлеме какие-то... облезлые. Вы вообще в зеркало смотрели перед выходом? Как вы с таким лицом собрались принца покорять? Он вас засмеёт. Рыцари бледнели. Рыцари краснели. Рыцари открывали рот, чтобы ответить, но слов не находили - не с драконом же спорить, в самом деле. А Ужас, зевнув, пускал в их сторону струю дыма - не пламя, только дым, - и они бежали. Бежали, теряя по дороге штандарты, шпоры и остатки достоинства. И никто из них не мог потом толком объяснить, что же случилось. «Дракон! - бормотали они в трактирах, уткнувшись в кружки. - Ужасный дракон!» И про то, что дракон их просто высмеял, не упоминали. Стыдно было. Был и вовсе странный случай. Забрёл как-то к башне менестрель - молодой парень с лютней за плечами, без меча, без доспехов, с одними песнями да открытым сердцем. Сел поодаль, на замшелый камень, и заиграл. Мелодия была простая, чистая, как лесной ручей по весне. Ужас, питавший тайную слабость к музыке (о которой он, разумеется, никому не говорил, - не пристало грозному дракону признаваться в таком), заслушался. Сперва один глаз приоткрыл. Потом второй. Потом голову приподнял. А потом и вовсе заговорил - сперва о музыке, потом о погоде, потом о глупых рыцарях, которых он тут перевидал. Слово за слово - и менестрель уже сидит у драконьего бока, пьёт эль из бурдюка (у Ужаса всегда был запас - для себя, но гостю налил) и слушает байки о том, как сэр Грегор перекрутил портупею и бежал, сверкая пятками. Так он провёл у башни три дня. А на четвёртый - выбежал прочь. Без лютни, без шапки, с выпученными глазами и дикими криками. - Спасайте не принца! - вопил он, ломясь через кусты. - Спасайте дракона от этого чудовища! Оно заставило меня переставлять ковёр семь раз! СЕМЬ! А потом сказало, что я фальшивлю! Лютню отобрало! Спасайте дракона! Но менестрель был заезжий, говорил на чудном наречии, и никто его толком не понял. Решили - спятил парень. С кем не бывает - три дня с драконом сидеть, тут и не такое померещится. А лютню, мол, дракон сжёг. На деле же лютня осталась в башне, и Мэйсон иногда на ней бренчал - страшно фальшиво, надо сказать, но Ужас терпел. Привык. Так и жили они год за годом. Мэйсон - в своей башне, среди книг, подушек и чайных чашек. Ужас - у подножия, на страже, ленивый и ворчливый. И не было Мэйсону никакого дела до того, что творится в его родном королевстве. Отец? Отец когда-то давно отдал его сюда - то ли колдуну, то ли мачехе, Мэйсон уж и не помнил толком, да и не хотел помнить. Столько лет прошло. Отец ни разу не прислал весточки, не попытался вызволить, не дал о себе знать. А теперь, говорят, помер. И королевство Пайнсов осталось без хозяина. Ну и пусть. Мэйсону не было до этого ровным счётом никакого дела. Его дом - здесь. Его семья - ворчливый дракон, что лежит внизу. Его жизнь - книги, чай, закаты и бесконечные пререкания с Ужиком. Никакие рыцари, принцы и короли ему были не нужны. И он был абсолютно, стопроцентно, неколебимо счастлив. Но миру было не всё равно. В соседнем королевстве, в замке Сайферов, сидел старый король. Лицо его было мрачнее грозовой тучи, а морщины на лбу стали глубже за последнюю неделю. Перед ним на дубовом столе лежало письмо с чёрной печатью - король Пайнс, сосед и старый союзник, отошёл в мир иной. И теперь королевство Пайнсов стояло без правителя. Поля зарастали бурьяном, казна пустела, чиновники грызлись за власть, как голодные псы за кость. А единственный наследник, юный Мэйсон, много лет томился в башне у дракона. И никто - решительно никто - не мог его вызволить. Король Сайферов созвал совет. В большом зале, освещённом факелами, собрались рыцари, вельможи, мудрецы и советники. Все стояли вдоль стен, перешёптывались, но вперёд не лезли. - Кто спасёт принца Мэйсона? - спросил король глухим, тяжёлым голосом, обводя собравшихся взглядом. - Кто одолеет дракона и вернёт наследника на престол? Кто восстановит порядок в королевстве Пайнсов? Тишина. Советники глядели в пол. Рыцари переминались с ноги на ногу, и доспехи их жалобно позвякивали в гулкой тишине. - Сэр Грегор, - король поднял седую бровь, - что скажете? Сэр Грегор, высокий, плечистый, но какой-то весь посеревший за последние месяцы, выступил вперёд и кашлянул в кулак. - Ваше величество... - начал он, и голос его дрогнул. - Я был у той башни. Я готов биться с кем угодно - с великаном, с василиском, с целой армией. Но там... там дракон. Он на меня глянул - вот так, одним глазом, - и сказал, что у меня портупея перекручена. Я глянул - а она и правда перекручена. И пока я поправлял, он зевнул и сказал, чтобы я шёл домой, пока сам себе не навредил. И я... пошёл. По залу пробежал шепоток. Сэр Грегор стоял красный, как свёкла, но глаз не отводил - честный рыцарь, что поделать. Король помолчал, переваривая услышанное, потом перевёл взгляд на другого. - Сэр Бенедикт? Вы тоже были у башни. Сэр Бенедикт, щуплый, но гордый, с вытянутым лицом, вздрогнул и яростно замотал головой. - Я не пойду! - выпалил он, и голос его сорвался. - Я один раз сходил - хватит с меня до конца жизни! Я лез по верёвке два часа, ободрал все руки в кровь, а когда залез... - он запнулся и побледнел так, что лицо его стало цвета простыни. - Меня встретили чаем в лицо. Чай был тёплый, но обида до сих пор жжёт. Вот тут, - он прижал руку к груди, - до сих пор жжёт! - Чаем? - король нахмурился, и брови его сошлись в одну линию. - Каким ещё чаем? Откуда у дракона чай? - Не у дракона! - почти простонал сэр Бенедикт, глядя в пол. - У принца. У самого принца. Я только в окно заглянул, а он сидит там и чай пьёт. И говорит: «Ты кто такой? Почему без стука?» И чай мне в лицо. Плеснул. Собственной рукой. Советники загудели громче. Кто-то охнул, кто-то нервно хихикнул, кто-то зашептался с соседом. Король стукнул ладонью по столу, призывая к тишине, и продолжил опрос. Маг Рональд? Не может - кудахчет. Отряд из пяти рыцарей? Вернулись без штанов и дали обет молчания. Ещё кто-нибудь? Желающих не нашлось. Король откинулся на спинку трона и прикрыл глаза. Морщины на его лице стали совсем глубокими. Положение было отчаянным. Королевство союзника гибло, а все рыцари королевства, прославленные и награждённые, боялись башни как огня. В буквальном смысле - как драконьего огня. И тут взгляд его скользнул в дальний угол зала. Там, в глубоком кресле у стрельчатого окна, развалившись в самой небрежной позе, какую только можно вообразить, сидел его сын. Принц Билл Сайфер. Золотые волосы, схваченные в низкий хвост, небрежно падали на плечо. Золотые глаза, в которых вечно плясали бесовские искры, лениво разглядывали потолок. Камзол тёмно-синего бархата сидел безупречно - ни складочки, ни пылинки. Сапоги из мягкой дорогой кожи были закинуты на низкий столик для карт. На губах играла та самая улыбка - чуть насмешливая, чуть скучающая, - от которой придворные дамы падали в обморок, а придворные мужчины начинали нервно проверять, на месте ли кошелёк. Биллу было скучно. Ему было скучно всегда. Все драконы в округе с ним давно договорились - он умел договариваться, в этом был его главный талант. Все подвиги, какие можно совершить в этом королевстве и за его пределами, были совершены. Все войны, какие можно выиграть, - выиграны. Оставалось сидеть в замке, слушать нудные речи советников, наблюдать за бесконечными заседаниями и медленно, как сыр в погребе, плесневеть от тоски. Жизнь была пресной, как вчерашняя каша. - Билл! - гаркнул король так, что пламя факелов дрогнуло. Принц нехотя перевёл взгляд с потолка на отца. Движение это стоило ему заметного усилия. - Да, отец? - отозвался он лениво, растягивая слова. - Ты слышал, о чём мы тут битый час толкуем? Принц Мэйсон в беде. Королевство Пайнсов гибнет без наследника. Все наши рыцари ни на что не годны - одни с перекрученными портупеями, другие с чаем на лице, третьи вообще без штанов. Остался ты. Билл сел прямее. Не потому что проникся, а потому что в золотых глазах на миг мелькнуло что-то, отдалённо похожее на интерес. - Я? - переспросил он, и бровь его изогнулась. - Ты хочешь, чтобы я отправился к башне? Как в дешёвой балладе? Дракон, башня, принц-бедняжка, спаситель с мечом? Отец, я думал, ты меня лучше знаешь. - Именно, - отрезал король, пропуская сарказм мимо ушей. - Ты принц по крови. Ты умеешь говорить с кем угодно - в прошлом году ты убедил горного василиска, что ему выгодно поставлять нам яйца к Пасхе, и он поверил. Ты даже с драконами находишь общий язык. Так поговори и с этим. Предложи ему выкуп. Пообещай что угодно. Золото, земли, хоть луну с неба. Но без Мэйсона Пайнса не возвращайся. В зале снова зашептались. Советники косились на принца - кто с надеждой, кто со страхом. Билл помолчал, и в тишине было слышно, как потрескивают факелы. Потом он медленно, очень медленно убрал ноги со столика, встал - неторопливо, с ленивой грацией, - и одёрнул камзол. - Хорошо, - сказал он просто, и улыбка его стала чуть шире. - Я пойду. Спасу вашего бедного принца. Верну его на трон. Раз уж больше некому - так и быть, развлекусь. - Вот и славно! - король шумно выдохнул, и лицо его чуть просветлело. - Выезжай завтра на рассвете. Возьми свиту, возьми охрану, возьми лучшего коня... - Нет, - перебил Билл, направляясь к выходу. - Никакой свиты. Никакой охраны. Никакого коня. Пойду пешком. Один. Так интереснее. - Но... - Я сказал - нет, - Билл обернулся на мгновение, и золотые глаза его блеснули. - И не волнуйся, отец. Я вернусь. С принцем или без - но вернусь. Хотя, честно говоря, я уже начинаю думать, что с принцем будет веселее. И вышел из зала, прежде чем кто-либо успел вставить хоть слово. Сборы были недолгими. Билл не любил суету, обозы и прочую мишуру. Он взял меч - не потому, что собирался драться (драться было скучно), а потому, что принцу без меча неприлично, что бы там ни говорили. Взял плащ поплотнее - в горах, говорят, ветрено, а простужаться Билл не любил. Взял флягу с водой, краюху хлеба, кусок сыра и маленький мешочек с засахаренными лимонами - просто захотелось. И с этим нехитрым скарбом, к великому ужасу придворных и вящему неудовольствию отца, отправился в путь. Пешком. Один. Насвистывая что-то весёлое и неприличное. Три дня он шёл через леса. Сперва дорога была широкая, наезженная купеческими телегами, но чем дальше на запад, тем уже она становилась, тем выше поднимались ели, тем гуще и чернее ложились тени. На второй день пошёл дождь - мелкий, противный, моросящий, - и Билл, кутаясь в плащ и поминая недобрым словом всех драконов мира, думал, что спасение принцев определённо переоценено и что ему уже скучно. На третий день дождь наконец кончился, но лес стал совсем диким. Корявые корни, толстые, как змеи, цеплялись за сапоги. Мох свисал с ветвей седыми бородами, и в нём копошилось что-то мелкое и подозрительное. Тишина стояла такая, что каждый хруст ветки под ногой казался громом небесным. А воздух был густой, тяжёлый, пахнущий прелью и чем-то ещё - неуловимо, едва заметно, чем-то лимонным, - и этот запах с каждым шагом становился сильнее. И вот, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая верхушки елей в рыжий, почти кровавый цвет, деревья вдруг расступились, как занавес, и Билл увидел башню. Она стояла посреди выжженной пустоши - чёрная, острая, как копьё, воткнутое в землю разгневанным великаном. Камни её были грубо отёсаны и подогнаны так плотно, что ни щёлочки не виднелось. Ни дверей, ни ворот, ни даже бойниц - только одно-единственное окно высоко-высоко, на самой верхушке, светилось тёплым оранжевым светом, и свет этот был живой, манящий. Вокруг башни земля была утоптана и покрыта слоем серого пепла, а воздух пах гарью - и тем самым лимоном, только теперь сильнее, отчётливее, настойчивее. Как будто здесь только что пекли лимонный пирог и немного передержали в печи. А у подножия башни, раскинувшись на груде огромных валунов, как гигантский чёрный кот на тёплой печке, лежал дракон. Билл остановился. Сделал ещё пару шагов - и остановился снова, впервые за долгое время ощутив, как по спине пробежал холодок. Не от страха, нет. От восхищения пополам с осторожностью - такие чувства полезно испытывать, когда перед тобой лежит тварь размером с дом. Дракон был именно таким, как о нём рассказывали, - и даже больше. Огромный, угольно-чёрный, каждая чешуйка его переливалась в лучах заката, как воронёная сталь на солнце. Гребень вдоль спины топорщился острыми, как наточенные косы, пиками, и между ними пробегали искры. Крылья, сложенные вдоль боков, казались двумя холмами - но стоило им расправиться, и они заслонили бы горизонт. Хвост, усеянный костяными шипами, каждый размером с хороший меч, лениво постукивал по земле, выбивая облачка пепла и оставляя в утоптанной земле глубокие борозды. Глаза были закрыты, но из ноздрей вырывались тонкие струйки дыма, подсвеченные багровым изнутри -- как угли в остывающем костре. Дракон спал. Или делал вид, что спит, - Билл, сам мастер притворяться, сразу заподозрил второе. Он перевёл дух, поправил плащ, смахнул с плеча невидимую пылинку - просто чтобы занять руки - и сделал ещё несколько шагов. Остановился шагах в двадцати, на приличном, как ему показалось, расстоянии. Кашлянул, прочищая горло после долгой дороги, и заговорил. Голос его, звонкий, ясный, с лёгкой хрипотцой от долгого молчания, разнёсся над пустошью и отразился от чёрных камней башни. - Добрый вечер, дракон. Я принц Билл Сайфер, сын короля Сайфера, и, судя по всему, единственный человек в округе, у которого ещё осталось чувство юмора. Я пришёл за принцем Мэйсоном Пайнсом. Давай разойдёмся миром - я предлагаю тебе выкуп. Любой, какой назовёшь. Золото, земли, скот, хоть бочку эля. Говорят, ты любишь эль. Ни звука в ответ. Только хвост дракона едва заметно шевельнулся, и земля под ногами Билла чуть вздрогнула - так, что камушки запрыгали. - Мой отец послал меня, - продолжал Билл, не сбавляя тона и не отводя взгляда. - Королевство Пайнсов гибнет без наследника. Поля зарастают, казна пустеет, чиновники дерутся за власть. Принц Мэйсон нужен на троне, чтобы навести порядок. Если ты отпустишь его, мы щедро отблагодарим. Я даю тебе слово принца, а моё слово кое-чего стоит - спроси у горного василиска, он подтвердит. Один глаз дракона медленно, очень медленно приоткрылся. Вертикальный зрачок цвета тёмного золота лениво скользнул по принцу - с головы до ног и обратно, задержавшись на лице. Потом открылся и второй. - Принц, - прогудел Ужас Коптящий, и голос его был похож на далёкий гром, смешанный с ворчанием старого деда, которого разбудили после сытного обеда. - Без доспехов. Без свиты. С наглой улыбкой на лице и мечом на поясе, который, судя по идеально чистой рукояти, ни разу не покидал ножен. Ты либо храбрец, либо глупец. Я таких перевидал - не счесть. И где они теперь? Сидят по трактирам, вздрагивают от каждого стука и на слово «дракон» реагируют нервным тиком. - Я не храбрец и не глупец, - ответил Билл спокойно, и улыбка его стала чуть шире. - Я человек, который умеет разговаривать. Давай поговорим. - Поговорить, - дракон фыркнул, и струя дыма вырвалась из его ноздрей, обогнула Билла аккуратной дугой и рассеялась за его спиной, нисколько не задев. - «Поговорить» все мастера, пока я пламенем не дохну. Ладно, принц. Говори. Что ты там предлагал? Золото? - Золото, - кивнул Билл и начал загибать пальцы. - Земли. Титул. Стада быков - сколько съешь. Место в королевском совете, если захочешь. Личную башню - пониже этой, но с видом на озеро. Драконы ведь любят озёра? Или ты предпочитаешь горы? - Золото у меня есть, - лениво отозвался Ужас, и в голосе его послышалась откровенная скука. - Земли мне без надобности - я и так лежу где хочу. Титул? Скажешь тоже. Быков я беру, когда захочу, - вон, деревня за лесом, они уже привыкли, сами выставляют. Озеро? Я не люблю воду, от неё чешуя ржавеет. Что ещё? Билл задумался. Переговоры шли не по плану. Обычно к этому моменту его собеседники либо начинали жарко торговаться, либо, впечатлённые предложениями, соглашались. Но этому дракону, похоже, и правда ничего не было нужно. Это озадачивало. - А что тебе нужно? - спросил он прямо, глядя дракону в глаза. - Ты триста лет сидишь тут. Триста лет стережёшь башню. Зачем? Чего ты хочешь? Назови - и я достану. Дракон помолчал. Молчание было долгим, тяжёлым, полным чего-то невысказанного. Потом он приподнял голову - медленно, величественно, земля дрогнула под его лапами - и уставился на Билла в упор. Жар его дыхания ощущался даже на расстоянии. - Ты пришёл за принцем Мэйсоном, - произнёс он, и голос его стал тише, но глубже, и в нём появилась странная, почти человеческая интонация. - Ты думаешь, я его здесь держу. Думаешь, он пленник, запертый в клетке, да? Бедный, несчастный, плачет у окна и ждёт избавителя с мечом и в сияющих доспехах. - Ну... - Билл чуть нахмурился и склонил голову набок. - Все так говорят. Уже много лет. Легенда красивая. - Все так говорят, - повторил дракон, и в его голосе послышалась странная, почти человеческая ирония, смешанная с усталостью. - Все. А ты сам-то что думаешь, принц? Ты вот пришёл сюда, стоишь передо мной. Я мог бы сжечь тебя прямо сейчас - одним выдохом, даже напрягаться бы не пришлось. Но я не жгу. Почему, как думаешь? Билл молчал, ожидая продолжения. - Потому что ты первый, кто предложил выкуп, а не полез с мечом и пафосными речами, - Ужас склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. - За это я тебя выслушаю. Из уважения к твоей наглости. Но предупреждаю сразу - и это не шутка, принц, я редко шучу, - тот, кто там наверху, - он мотнул головой в сторону светящегося окна, - совсем не таков, каким ты его представляешь. Совсем. Не. Таков. - А каков же? - спросил Билл, чувствуя, как любопытство пересиливает осторожность и здравый смысл. Дракон вдруг издал странный звук - не то кашель, не то смешок, - от которого из пасти вырвалось аккуратное колечко дыма. Оно поплыло вверх, расширяясь и тая. - Поднимись и узнаешь, - сказал он. - Лестница внутри, дверь наверху открыта. Только... - он вдруг наклонил голову так близко, что Билл ощутил жар его дыхания, запах гари, сухой травы и того самого неуловимого лимона. Глаза дракона горели, и в них не было ни тени шутки. - Если ты его расстроишь, принц Билл Сайфер, я тебя убью. Не сожгу - это было бы слишком быстро и милосердно. Убью. Медленно. Понял? Билл сглотнул - чисто рефлекторно, он потом себе в этом не признавался. Этот зверь не лгал. Ни единым словом. Он действительно убьёт любого, кто посмеет обидеть его принца. И сделает это с удовольствием. - Понял, - сказал Билл ровно, не отводя взгляда. - То-то же. Ступай, - дракон отодвинул хвост, и за ним обнаружилась узкая арка в стене башни, до того скрытая в складках чешуи. - Его зовут Мэйсон. Просто Мэйсон. Не вздумай назвать его «милым» - этого он не выносит. И про платочек не спрашивай. - Почему? - невольно вырвалось у Билла. Дракон оскалился в подобии ухмылки, сверкнув клыками. - Сам узнаешь. И улёгся обратно на камни, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Билл постоял ещё немного, собираясь с мыслями. Поправил перевязь меча - просто чтобы дать рукам занятие. Потом тряхнул головой, отбрасывая сомнения, и шагнул в темноту арки. Внутри башни было темно и удивительно прохладно. Пахло камнем, старой пылью, книгами - и тем самым лимоном, только теперь сильнее, отчётливее, как будто где-то наверху только что разрезали свежий лимон. Узкая винтовая лестница, освещённая редкими магическими светильниками - тусклыми, дрожащими, свисавшими со стен на ржавых цепочках, - уходила вверх, в темноту. Ступени были стёртыми, гладкими, как будто по ним ходили века. А стены вдоль лестницы были исписаны. Билл, поднимаясь неспешно, с интересом разбирал отдельные фразы. Почерки были разные - одни размашистые и уверенные, другие дрожащие и явно выведенные в спешке. «Здесь был сэр Грегор. Бежал через пять минут». Ниже приписка другим почерком, мелким, но чётким: «А я предупреждал. - У. К.» «Сэр Бенедикт: лез по верёвке, получил чаем в лицо. Чай был тёплый, обида - на всю жизнь». «Маг Рональд пытался загипнотизировать. Теперь кудахчет. Извините, кто прочитает, - не ходите к магу Рональду, он теперь несёт яйца». «Менестрель Элмер: пришёл, играл на лютне, заставили переставлять мебель. Семь раз. Утверждает, что принц - чудовище. Я с ним согласен». И ниже, совсем мелкими буквами, приписка: «Лютня осталась здесь. М. на ней играет. Фальшивит, но никто не смеет сказать. Вообще никто. Серьёзно. - У. К.» Билл хмыкнул, провёл пальцем по последней надписи и продолжил подъём. С каждой ступенькой он всё больше убеждался, что реальность отличается от легенды. Сильно отличается. Разительно. И любопытство его разгоралось всё жарче - как уголёк, на который подули. На самом верху лестница кончилась, и открылась круглая комната - та самая, с окном. Закатное солнце заливало её оранжевым, густым, как расплавленный мёд, светом. Вдоль стен громоздились стопки книг - старых, в кожаных переплётах, с выцветшими корешками и названиями на мёртвых языках. На полу лежал пушистый ковёр с замысловатым узором, и на нём, в одном из углов, виднелось здоровенное подпаленное пятно с неровными краями. Повсюду - бархатные подушки всех оттенков синего, от небесного до чернильного. Плед с кисточками, небрежно переброшенный через спинку потёртого, но явно удобного кресла. На низком резном столике - несколько чайных чашек из тонкого фарфора, одна с отбитой ручкой, другая с трещиной, и пузатый чайник с длинным изогнутым носиком, из которого ещё поднимался пар. И ещё одна чашка, одинокая, стояла на широком каменном подоконнике. А на подоконнике, подобрав под себя одну ногу и свесив вторую, сидел юноша. Билл застыл в дверном проёме. Он готовился к встрече. Правда готовился. После разговора с драконом он уже не ждал заплаканной девы с платочком. Но к тому, что он увидел, подготовиться было невозможно. Это было как... как удар молнии. Как если бы кто-то выбил землю у него из-под ног, а он и не заметил, что уже летит. Это был Мэйсон Пайнс. Наследник престола Пайнсов. Та самая «бедняжка». Та самая «нежная принцесса», о которой слагали баллады. Шатёные волосы, растрёпанные ветром из открытого окна, падали на лоб в художественном беспорядке. Белая рубашка, простая, льняная, с расстёгнутым воротом, открывала острые ключицы и ямочку у основания шеи. Тёмные брюки, закатанные до щиколоток. Босые ступни - одна пятка упиралась в холодный камень подоконника, вторая болталась в воздухе. В одной руке он держал чашку с чаем, от которого шёл пар, другая рука была упёрта в подоконник, и пальцы нервно постукивали по камню - тик-тик-тик. И лицо его - Билл наконец разглядел лицо в закатном свете - было не заплаканным, не бледным, не несчастным. Оно было злым, капризным и до странности, до невозможности, до абсурда красивым. Карие глаза с золотыми точками в глубине метали молнии. Губы были изогнуты в недовольной гримасе, и нижняя губа чуть выпячена вперёд - жест обиженного ребёнка, который собрался закатить истерику. На переносице залегла та самая складка, что появляется у людей, когда они чем-то сильно, до зубного скрежета раздражены. И у принца Билла Сайфера, человека, который умел договариваться с василисками, который никогда, ни при каких обстоятельствах не терял дара речи, который всегда, всегда знал, что сказать, - в голове у него что-то громко, отчётливо, бесповоротно щёлкнуло. Как будто упал какой-то рычажок. Как будто последний кусочек мозаики встал на место. Как будто весь мир пересобрался заново и обрёл наконец смысл. Он стоял и смотрел. Смотрел на этого взъерошенного, босого, капризного юношу, который даже не потрудился надеть туфли для встречи гостя. Который глядел на него так, будто Билл был грязным пятном на его любимом ковре. Который сейчас, судя по выражению лица, собирался то ли закричать, то ли швырнуть чашку. И Билл понял - с ужасом, с восторгом, с полной, безоговорочной, ослепительной ясностью, - что пропал. Пропал окончательно и бесповоротно. Насмерть. Никогда в жизни он не видел никого прекраснее. Никогда. И плевать, что этот прекрасный юноша сейчас смотрит на него, как на раздавленную букашку. Плевать. Это ничего не меняет. Это даже делает всё интереснее. - Ты кто такой? - спросил Мэйсон ледяным голосом, и голос этот прозвучал как удар хлыста в тишине. - И почему ты стоишь в моей комнате без стука? Ты вообще в курсе, что стучаться надо? Или тебя манерам не учили? Билл открыл рот. И - о чудо - слова нашлись. Не те, что он заготавливал в дороге, не те, что репетировал перед зеркалом. Другие. Настоящие. - Я принц Билл Сайфер, - произнёс он, и улыбка сама собой расползлась по его лицу - та самая, наглая, от которой падали в обморок. - Меня послал мой отец, чтобы спасти тебя. Но теперь, когда я тебя увидел, я понимаю, что спасать тебя - последнее, чего ты хочешь. И первое, чего хочу я. Мэйсон поперхнулся чаем. - Что?! - он спрыгнул с подоконника, едва не опрокинув чашку. Босые пятки звонко шлёпнули по каменному полу. - Что ты сейчас сказал?! - Я сказал, - Билл сделал шаг вперёд, не переставая улыбаться, - что ты самое прекрасное, что я видел в своей жизни. И я повидал всякое. Уверяю тебя. Лицо Мэйсона пошло красными пятнами - то ли от гнева, то ли от чего-то ещё. Он топнул ногой - босая пятка звонко ударила о камень, и звук разнёсся по комнате. - Ты что, пьяный?! - закричал он. - Ты зачем пришёл?! Спасать?! Меня?! Да мне не нужно спасения! Мне тут прекрасно! У меня книги, чай, Ужик внизу! Я не плачу, не жду избавителей, и платочка у меня нет! Я его на тряпки пустил! А ты являешься без стука и несёшь какую-то чушь! Пошёл вон! И он швырнул чашку. Не допитую, с чаем. Билл увернулся - чашка пролетела в сантиметре от его уха и разбилась о стену, осыпав каменный пол фарфоровыми брызгами. - ВОН! - Мэйсон топнул снова и указал пальцем на дверь. - Пошёл вон отсюда! И не возвращайся! Билл поднял руки в примирительном жесте. - Но королевство... - Плевать на королевство! - Мэйсон топнул ещё раз, и ещё, и стекла в окне задребезжали. - Мой отец отдал меня сюда, когда я был ребёнком! Он ни разу не вспомнил обо мне за столько лет! Ни разу! А теперь, когда он умер, я должен вернуться и стать королём?! Зачем?! Чтобы чиновники меня обманывали, а народ ждал милостей?! Не хочу! Моя жизнь здесь! Убирайся! Он надвигался на Билла - босой, взъерошенный, с пылающими глазами, - и был так прекрасен в своём гневе, что Билл на мгновение забыл, зачем вообще пришёл. Забыл про отца, про долг, про королевство. Остался только этот юноша - живой, настоящий, бушующий, - и желание остаться рядом с ним перевешивало всё. Но Мэйсон уже выталкивал его к лестнице. Билл попытался что-то сказать - но в него полетела подушка. Потом вторая. Потом книга - тяжёлая, в кожаном переплёте, - и Билл едва успел пригнуться. Мэйсон шипел, топал и толкал его к двери, и руки у него были тёплые, а ладони - узкие, и Билл заметил это даже в пылу сражения. - И не смей возвращаться! - последнее, что услышал Билл, прежде чем дверь за его спиной захлопнулась с оглушительным грохотом. - Слышишь?! Не смей! В наступившей тишине было слышно только его собственное дыхание - и тихое «тик-тик-тик» остывающего чайника за дверью. Билл спустился по лестнице, перешагивая через осколки фарфора и обрывки надписей на стенах. На лице его играла всё та же улыбка - чуть менее наглая, чуть более задумчивая, но всё ещё улыбка. Он вышел из арки в сгущающиеся сумерки, поправил камзол, смахнул с рукава невидимую пылинку и остановился перед драконом. Ужас приоткрыл один глаз. - Ну что, - прогудел он лениво, - выгнал? - Выгнал, - кивнул Билл, и в голосе его не было ни обиды, ни разочарования. - Чашкой чуть не убил. Потом подушкой. Потом книгой. Книга была тяжёлая, между прочим. «История драконоведения», кажется. - «История драконоведения»? - дракон приоткрыл второй глаз, и в нём мелькнул интерес. - Это редкий экземпляр. Ему она нравится. Значит, ты его сильно разозлил, раз он ей швырялся. Обычно он книгами не кидается - он их бережёт. Что ты ему сказал? - Правду, - пожал плечами Билл. - Что он прекрасен. И что я хочу его спасти. Ужас фыркнул - на этот раз звук был определённо похож на смех. - Дурак ты, принц. Ему не нужно спасение. Ему нужно, чтобы его оставили в покое. Или... - дракон задумался, постучав кончиком хвоста по земле, - или чтобы кто-то доказал, что ему не всё равно. Но доказывать это, принц, - дело долгое и неблагодарное. Мой тебе совет: возвращайся к отцу. Скажи, что дракон непобедим, принц не хочет спасаться, и живи дальше. У тебя есть замок, корона в перспективе, придворные дамы - выбирай любую. Зачем тебе этот колючий мальчишка? Билл посмотрел на дракона долгим взглядом. Потом улыбнулся - не нагло, а как-то по-новому, по-настоящему. - Нет, - сказал он. - Я вернусь. Завтра. Дракон поднял голову и уставился на него во все глаза. - Зачем? - Я хочу увидеть его снова, - ответил Билл просто. - Я хочу, чтобы он запустил в меня ещё одной чашкой. Или книгой. Или чем угодно. Ты не понимаешь, дракон. Я за свою жизнь не встречал никого, кто был бы настолько... живым. Он не играет. Он не притворяется. Он такой, какой есть. И это... - Билл запнулся, подбирая слово, - это стоит любых чашек. Ужас долго молчал, разглядывая принца так, будто видел его впервые. Потом его пасть растянулась в подобии ухмылки - жутковатой, но почти доброй. - Ты либо безнадёжный глупец, принц Билл Сайфер, либо безнадёжно влюбился. Что ж, - он снова улёгся на камни, сворачиваясь вокруг башни, - валяй. Я мешать не буду. Но учти: если полезешь с объятиями и поцелуями, он тебя не чашкой - он тебя подсвечником встретит. А подсвечник у него тяжёлый, бронзовый, я знаю, я сам ему принёс. - Я запомню, - кивнул Билл. - Никаких объятий. Пока. Он развернулся и зашагал прочь - через выжженную пустошь, к тёмной стене леса. Шагал и насвистывал тот же весёлый мотивчик, что и три дня назад. Только теперь он не просто развлекался. Теперь у него была цель. И эта цель только что запустила в него чашкой и назвала дураком. А на следующий день он вернулся. Пришёл на рассвете, когда солнце только-только показалось над горизонтом, окрашивая башню в серый и розовый. В руках у него была коробка, перевязанная бечёвкой, - лимонные пирожные от лучшего кондитера королевства. Он молча поставил коробку у арки и сел на камень неподалёку, скрестив ноги и подперев подбородок ладонью. Дракон, не открывая глаз, поинтересовался: - Чего сидишь? - Жду, - ответил Билл. - Чего? - Когда он выглянет. Ужас хмыкнул и ничего не сказал. Через час окно наверху распахнулось, и оттуда высунулась растрёпанная шатёная голова. Мэйсон прищурился, разглядывая принца, сидящего на камне, и коробку у арки. - Ты! - крикнул он. - Я же сказал - не возвращаться! - А я и не возвращался, - отозвался Билл, поднимая голову и щурясь от солнца. - Я пришёл впервые. Вчера был другой человек. Его звали Принц Билл, которого выгнали. А я - Принц Билл, который принёс пирожные. Чувствуешь разницу? Мэйсон на мгновение опешил от такой наглости. Потом топнул ногой по подоконнику - звук донёсся даже до земли. - Я не ем с ванильным кремом! - Там с лимонным, - Билл улыбнулся шире. - Я запомнил. Мэйсон скрылся в окне. Билл продолжал сидеть. Через пять минут дверь арки чуть приоткрылась, и коробка исчезла внутри. На третий день Билл принёс книгу - редкий фолиант «О повадках и нравах драконьих» с цветными иллюстрациями. Оставил у арки и снова сел на свой камень. Окно распахнулось быстрее, чем в прошлый раз. - Что это? - подозрительно спросил Мэйсон, свешиваясь вниз. - Книга. О драконах. Там, кажется, есть глава про чёрных драконов. Я подумал, тебе будет интересно. Или Ужику. Почитаете вместе. - Ужик не читает! У него лапы! - Значит, ты почитаешь ему вслух. Ему будет приятно. Снизу донёсся голос Ужаса: - Мне будет приятно. Оставь книгу, Мэйсон. - Ты его не защищай! - крикнул Мэйсон вниз. - Он наглый! И у него дурацкая улыбка! - Улыбка как улыбка, - отозвался дракон. - Лучше, чем у того, с лютней. Тот всё время плакал. - Я не плачу! - взвился Мэйсон. - Я не о тебе. Я о лютнисте. Он плакал. А этот не плачет. Этот сидит и ждёт, как пёс у дверей. Мне это нравится. - Ты невозможен! - Мэйсон топнул ногой и скрылся в окне. Но книгу забрал. На четвёртый день Билл принёс чай - хороший, с бергамотом, из королевских запасов. На пятый - коробку засахаренных лимонов, тех самых, что грыз по дороге. На шестой - тёплый плед, потому что «в горах ветрено, а у тебя окно открыто, ты простудишься». На седьмой день Билл просто пришёл и сел на свой камень, без подарков. И окно распахнулось почти сразу. - Ты чего без ничего? - удивлённо спросил Мэйсон. - Сегодня я принёс себя, - ответил Билл, щурясь от удовольствия. - Это самый ценный подарок. Я вообще-то принц, между прочим. - Ты дурак, - констатировал Мэйсон и захлопнул окно. Но через минуту окно снова открылось, и оттуда донёсся неохотный голос: - Чай будешь? Билл расплылся в улыбке. - Буду. - Тогда поднимайся. Только ноги вытри. И без стука не входи. С того дня Билл стал приходить каждый день. Каждое утро он появлялся на тропинке из леса - в плаще, пропахшем дымом и лимоном, с очередным подарком в руках. Иногда это была книга. Иногда - пирожные. Иногда - какая-нибудь безделица вроде красивого камешка или диковинной ракушки (Мэйсон фыркал, но ракушку ставил на полку). Иногда он не приносил ничего, кроме своей наглой улыбки и очередной порции сарказма. Мэйсон встречал его по-разному. В хорошие дни он просто ворчал и заваривал чай. В плохие - швырялся подушками, топал ногами и кричал, чтобы Билл убирался и не возвращался. Билл не убирался. Он ловил подушки, уворачивался от чашек, парировал оскорбления и продолжал сидеть в кресле с таким видом, будто он тут живёт. - Ты невыносим, - говорил Мэйсон, тяжело дыша после очередного скандала. - Знаю, - соглашался Билл. - Но ты заварил чай. На двоих. Значит, я тебе не совсем невыносим. - Чайник большой, - огрызался Мэйсон. - Не твоя заслуга. Но чашку ему подавал. Дракон наблюдал за всем этим с ленивым интересом. Он лежал у подножия башни, грелся на солнце и слушал, как наверху переругиваются два принца. Иногда, когда голоса становились особенно громкими, он поднимал голову к окну и вставлял комментарий. - Мэйсон, ты ему уже пятую подушку кинул. Может, хватит? - Он заслужил! - Не спорю. Но подушек больше нет. Я считал. - Тогда я в него чайником кину! - Чайник жалко, - флегматично отвечал Ужас. - Он хороший. И чай в нём вкусный. Лучше уж подсвечником. - Спасибо за поддержку, дракон, - доносился голос Билла. - Это не поддержка, принц. Я просто не хочу, чтобы он разбил чайник. Мне потом новый искать. Однажды, спустя пару недель после первого появления Билла, Мэйсон встретил его на пороге особенно мрачно. Он стоял, скрестив руки, босой, как всегда, с растрёпанными волосами и складкой на переносице. И молчал. - Ты чего? - спросил Билл, оглядывая его. - Ничего. - Ты молчишь. Ты всегда кричишь. Молчащий ты - это подозрительно. - Я не кричу! - Мэйсон топнул ногой. - Я... я просто... - он запнулся и уставился куда-то в сторону. - Ты опоздал. - На полчаса, - согласился Билл. - В лесу был рыцарь. Пришлось убедить его, что башня переехала. Он долго не верил. - Какой ещё рыцарь?! - Очередной. С мечом, со знаменем и с надеждой спасти бедного принца. Я сказал ему, что бедный принц недавно съел предыдущего спасителя и теперь на диете, но если рыцарь хочет стать десертом - милости просим. Он подумал и уехал. Мэйсон смотрел на него круглыми глазами. - Ты врёшь. - Конечно, - Билл улыбнулся. - Но ты улыбнулся. На секунду. Я видел. - Я не улыбался! - Мэйсон топнул ногой и отвернулся, пряча лицо. - Проходи уже. Чай стынет. И Билл проходил. День за днём. Неделя за неделей. Однажды вечером, когда за окном бушевала гроза - с громом, молниями и потоками воды, - Билл засиделся допоздна. Он и Мэйсон спорили о чём-то до хрипоты (кажется, о том, могут ли драконы мурлыкать - Мэйсон утверждал, что Ужик мурлычет, Билл не верил, Ужас из-за окна отказывался комментировать). Спор плавно перетёк в чаепитие, чаепитие - в молчание, а молчание - в уютное, почти домашнее сидение у окна. Дождь барабанил по камням, в камине потрескивали дрова (Билл научился их колоть - принц, а колет дрова, позор), и Мэйсон, закутавшись в плед, смотрел на огонь. Билл смотрел на Мэйсона. - Мне пора, - сказал он наконец, поднимаясь. - Гроза кончилась. - Куда ты пойдёшь? - Мэйсон нахмурился. - Там мокро. И грязно. И холодно. И сапоги промочишь. - Дойду как-нибудь. Я привычный. - Нет! - Мэйсон вдруг топнул ногой - и в этом топоте было не возмущение, а что-то другое. - Ты останешься здесь. Я не хочу, чтобы ты шатался по лесу ночью. Ужик будет волноваться. Из-за окна донёсся голос дракона: - Я не волнуюсь. Но пусть остаётся. Он мне дрова наколол. - Вот видишь, Ужик согласен, - Мэйсон скрестил руки. - Ты остаёшься. Я разрешаю. Но спать будешь в кресле. И только попробуй храпеть. Билл остался. Устроился в кресле, закутался в тот самый плед, что сам принёс неделю назад, и закрыл глаза. А перед этим видел, как Мэйсон, ворча под нос что-то про «наглых принцев, которые заняли его кресло», бросил ему ещё одну подушку. Почти заботливо. Так прошёл месяц. За ним другой. Билл почти переселился в башню. Он уезжал в замок раз в неделю - решить дела, повидать отца, показаться советникам, - и тут же возвращался. Придворные шептались, что принца околдовали. Что он попал под чары злого дракона. Что он уже не тот Билл Сайфер, которого они знали. И в чём-то они были правы. Билл действительно изменился. Но не из-за колдовства. Из-за любви. Старый король Сайфер тоже заметил перемены. Однажды он вызвал сына для разговора - без советников, без свидетелей, только вдвоём в маленьком кабинете у камина. - Ты изменился, - сказал король, разглядывая сына поверх кубка с вином. - Ты больше не скучаешь. - Я нашёл кое-что интересное, - ответил Билл, и улыбка его была мягкой и какой-то... другой. Не наглой. Тёплой. - Принца Мэйсона? - Его. - Ты спас его? Вернул на трон? - Нет, - Билл покачал головой. - Он не хочет на трон. Он хочет жить в своей башне, с драконом и книгами. И я не могу его заставить. И не хочу. Король помолчал, вертя кубок в пальцах. - А королевство Пайнсов? - Пусть назначают наместника. Или пусть присоединяют к нашему. Мэйсону его башня дороже короны. И я его понимаю. - А как же ты? - король поднял глаза. - Ты ведь будущий король. Ты не можешь жить в башне. - Я могу жить везде, - Билл пожал плечами. - Я буду ездить. Башня не так далеко. И, отец... - он впервые за долгое время посмотрел на короля серьёзно, без обычной насмешки, - я никогда не был так счастлив. Понимаешь? Никогда. Король долго смотрел на него. Потом вздохнул, отставил кубок и махнул рукой. - Делай что хочешь. Ты всегда делал что хочешь. Но если этот твой принц когда-нибудь захочет покинуть башню - замок Сайферов для него открыт. - Спасибо, отец, - Билл улыбнулся - на этот раз нагло, по-старому, - и вышел, чтобы уже через час шагать по лесной тропе обратно к башне. К своему вредному, капризному, невыносимому принцу. А в башне всё шло своим чередом. Мэйсон так и не изменился - ни капли. Он всё так же топал ногами, закатывал скандалы, требовал пирожных и швырялся подушками. Но теперь в его арсенале появились новые фразы. Например: «Билл, ты невыносим, но чай готов». Или: «Ты опять занял моё кресло, я тебя сейчас стукну, но сначала скажи - ты ел сегодня?» Или, когда Билл задерживался в замке дольше обычного: «Ты опоздал на два часа. Я считал. Чай остыл. Пришлось греть заново. Ты мне должен». И Билл, принц Сайферов, человек, который умел договариваться с василисками, который никогда не терял самообладания, который всегда знал, что сказать, - этот Билл улыбался, садился в кресло и отвечал: - Прости. Я отработаю. Хочешь, луну с неба достану? - Не нужна мне луна, - фыркал Мэйсон, подавая ему чашку. - Она холодная. Лучше пирожных принеси. И жили они так - в башне, втроём. Мэйсон Пайнс, вредный и капризный принц, оставшийся при своём нраве, босых пятках и привычке топать ногой. Билл Сайфер, наглый принц, влюбившийся с первого взгляда и ни разу об этом не пожалевший. И Ужас Коптящий, дракон, который понял, что счастье - это когда твой вредный мальчишка перестаёт швыряться чашками и начинает заваривать чай на двоих. Даже если всё ещё ворчит при этом.