Слушая тишину

      Восторг Розанова после возвращения на недолгие тренировки длился несколько недель. Он самостоятельно катался, делал пасы и даже пару раз равноправно тренировался вместе с командой.       Но со временем в нем что-то начало меняться...       Илья становился более задумчивым и молчаливым. Меньше стал шутить и подкалывать Холландера. Меньше интересоваться делами блога. Опаздывал на тенировки, а то и вовсе отказывался выходить из квартиры. Никто особо не замечал этих перемен. Никто, кроме Шейна, разумеется.       Той ночью Шейн проснулся мгновенно. Его разбудил не звук. Его разбудило резкое, судорожное изменение чужого дыхания рядом.       Илья не кричал. Его голова беспокойно металась по подушке, а грудная клетка будто отказывалась принимать воздух. Он то ли сипел, то ли хрипел, отдаваясь власти ночного кошмара. Мощная грудь ходила ходуном, словно он пытался пробить невидимый упавший потолок, давивший ему на легкие. Пальцы левой руки до белизны в суставах рвали дорогую шелковую простынь, тщетно пытаясь нащупать хоть какую-то опору.       Шейн с тревогой приподнялся на локте, касаясь волос, что уже успели намокнуть от пота и тяжелыми спиралями прилипли ко лбу и вискам.       — Илья, — шепотом позвал Шейн. Его голос в ночной тишине прозвучал намеренно мягко, хорошо скрывая панику. Как чистая нота, призванная рассечь чужой хаос. — Илья, вернись.       Розанов резко дернулся, словно от удара током, и распахнул глаза. В их обычно яркой глубине сейчас не было ни капли узнавания — только чистейший ужас дикого животного, зажатого в железный капкан. Он смотрел сквозь Шейна. Он все еще был там. В своем персональном аду.       В ушах Ильи все еще звенела та самая тишина.       Ему снова снился кошмар, преследовавший его несколько ночей подряд, но сегодня он достиг своего апогея. Ему снился заполненный до отказа стадион, слепящий свет льда, выжигающий глаза, первобытный рев трибун, взрывающий перепонки и заставляющий вибрировать ребра. Он выходит на лед, делает шаг, замахивается для броска, трибуны замирают в предвкушении — и в этот момент все резко, в одну секунду, меняется. Гаснет свет. Выключается звук. Лед под ногами превращается в гиблое, ледяное, бездонное болото, в которое он начинает проваливаться. Оно засасывает его с беспощадной силой. Его номер полностью погрузился в грязную зловонную воду. Он не может рассмотреть цифры, под которыми столько лет играл. Он их… не помнит. Во сне Илья пытался кричать, звать на помощь, но из горла не вылетало ни звука. Это была мертвая тишина забвения. Конец. Пустота.       Илья сорванно, со свистом втянул воздух, попытался резко сесть и сбросить с себя невидимую тяжесть. Его пульс, судя по бешено бьющейся жилке на шее, окончательно пробил все немыслимые пределы. Паническая атака накрывала его с головой, перекрывая доступ кислорода.       — Эй. Смотри на меня, — Шейн действовал без суеты, но с твердой репортерской решимостью. Он перекинул ногу через бедра Ильи, садясь сверху, аккуратно, перенося весь свой вес так, чтобы не задеть заживающую ногу, но создать ощутимое заземляющее давление на его тело. — Илья. Глаза в глаза. Это был сон. Просто сон.       Илья попытался отвернуться, дернул головой, заслоняясь ладонью.       — Сон, — неверяще прохрипел Илья.       Шейн перехватил свободную руку Ильи, силой потянул ее на себя и плотно прижал к своей собственной груди: прямо туда, где под тонкой хлопковой тканью домашней футболки размеренно билось сердце.       — Чувствуешь? Вот это — настоящее. Это реальный мир. А то, что тебе снилось — вымысел подсознания. Этого не существует. Ты здесь, в своей квартире. Я рядом.       Илья наконец с трудом сфокусировал взгляд на лице Холландера. Его голос, обычно низкий и уверенный, сейчас дрожал, ломался, в нем сквозило отчаяние.       — Не получается, — с глухим выдохом отчаяния выдавил Илья. — Воздуха мало. Горло… как будто льдом забито.       Илья попытался повторить. Его широкие плечи приподнялись, грудная клетка расширилась, но воздух снова застрял в горле болезненным спазмом. Он судорожно мотнул головой, и по его бледной щеке, теряясь в густой щетине, покатилась капля пота или слеза. Шейн не стал разбирать.       — Мой номер? Какой у меня номер… — панически выплеснул Илья, мечась глазами по комнате.       Шейн не стал тратить время на правильные слова. Он прекрасно знал по своему опыту панических атак, что слова в такие моменты — это просто лишний, раздражающий шум. Нужно было что-то материальное. Что-то, что вернет Илье его ускользающую идентичность.       Холландер приподнялся, быстро слез с постели, отодвинул дверцу массивного дубового комода и достал оттуда объемное черное джерси Ильи — его любимый тренировочный мерч из плотного хлопка с огромной желтой цифрой 81 на спине. Шейн быстрым, решительным движением натянул его… на себя. Тяжелая ткань, насквозь пропитанная дорогим парфюмом Розанова с нотами табака и кедра, мгновенно поглотила Шейна. На его фигуре вещь смотрелась не по размеру, будто кутала журналиста, как в раковину.       Илья замер. Но уже не от паники, а от глубокого удивления. Он смотрел на эту картину, не моргая. Его номер 81 — его главная гордость, его имя, его щит сейчас был надет на человека, который защищал его своей тишиной, поддерживал и вытаскивал из кошмарного болота.       — Ты в последнее время был сам не свой... Тебе снятся плохие сны про лед? — Шейн поднял руки и мягко, осторожно положил ладони на щеки Ильи. Шершавая ткань манжет коснулась колючей щетины хоккеиста. — Если тяжело — не рассказывай. Посмотри. 81. Твой номер здесь. Он на мне. Я подержу его для тебя, пока ты не сможешь забрать его обратно. Слышишь?       Илья, наконец, сделал глубокий, полноценный вдох. Запах его собственного джерси на Шейне почему-то успокаивал лучше любых седативных. Он медленно потянулся вперед, приподнимаясь с подушек, обхватил Шейна своими натренированными руками за талию и, низко опустив голову, уткнулся лбом в его грудь. Илья физически почувствовал, как расслабляются его натянутые до предела нервы. Упрямый стук сердца Шейна, стирал зловещие призраки замолкнувших трибун. Паника отступила.       — Спасибо. Уже легче. Не хочу об этом говорить. Давай спать? — Илья аккуратно повалил Шейна на постель и прижался к его спине, до мурашек ощущая цифры на ткани, которые в этот момент невероятно крепко заземляли его в потоке эмоций.       После приснившегося кошмара Илья около часа ворочался, но так и не смог уснуть. Ночь казалась бесконечной. Тихонько, боясь разбудить Шейна, Розанов ушел в гостиную. Он раскинулся на диване, окружив себя многочисленными подушками. Правая нога была вытянута на низком пуфе. На колене багровел затянувшийся шрам, вокруг которого кожа казалась неестественно натянутой и глянцевой после давней операции. Рядом стояла открытая туба с резко пахнущей ментолом и камфорой противовоспалительной мазью. Этот химический, больничный запах уже много недель намертво въедался в обивку мебели, вытесняя привычный аромат домашнего уюта. Илья выдавил на ладонь щедрую порцию геля и принялся втирать его в сустав. Его движения были не просто резкими — они были злыми, почти агрессивными. Он давил пальцами на связки так сильно, словно пытался силой заставить непослушную плоть восстанавливаться быстрее, словно наказывал собственное тело за предательство. Кожа под ладонью мгновенно вспыхнула пунцовым цветом.       Шейн, зевая и щурясь, зашел в гостиную, но резко остановился у дверного проема, мгновенно почувствовав, как изменилась атмосфера. Воздух в комнате казался наэлектризованным, как перед грозой.       — Илья, — тихо позвал Шейн, делая шаг вперед. — Твой врач говорил, что нельзя так сильно массировать зону над чашечкой. Ты разогреешь сустав, начнется отек.       Розанов не поднял головы. Он лишь сильнее стиснул зубы, так что на скулах отчетливо проступили острые желваки. Пальцы наткнулись на внутренний узел шрама, и Илья резко, рвано выдохнул сквозь зубы, прекращая массаж. Его руки, испачканные в прозрачном геле, резко упали на диван.       — Да пошел этот врач к черту, Холландер, — обессиленно произнес он. В его голосе не было привычного яда, только мертвая пустота. — И весь этот чертов оптимизм.       Шейн с опаской подошел ближе, садясь на край журнального столика прямо напротив него.       — Что случилось на раскатке? Вибэ что-то сказал?       — Вибэ молчит. Все молчат, — Илья наконец открыл глаза, и Шейн внутренне содрогнулся. В этих потемневших глазах, где всего несколько недель назад горел упрямый, шальной огонь, сейчас была только паническая беспомощность. — Я сегодня пытался сделать глубокий вираж на правой ноге. Обычный внутренний кант. Хрестоматийное движение, Холландер, я его в двенадцать лет делал с закрытыми глазами.       Илья судорожно сглотнул, его широкая грудь ходила ходуном под домашней растянутой майкой.       — И я не смог! Мозг просто… заблокировал ногу. Колено задрожало как желе, я испугался, что оно сейчас вылетит в другую сторону, и выпрямился. Срезал угол, как трусливый первоклассник. Марлоу посмотрел на меня… Он ничего не сказал, но я видел его взгляд. Они все ждут Кэпа. Лицо команды. Номер 81, который вколачивал защитников в борта. А я не могу сделать банальный вираж без того, чтобы у меня внутри все не сжималось от страха!       Он импульсивно поднял руку, с силой ударил ладонью по подушке дивана и продолжил:       — Прошло четыре месяца, Шейн! Четыре месяца! Я должен уже бегать челноки, а я топчусь на одном месте. Эта нога… она мертвая. Она чужая. Мне кажется, что на той операции в день травмы… они просто вырезали из меня то, чем я играл. А теперь еще и эти сны. Я все отдал льду. А теперь чувствую себя пустым. Черт!       Его голос сорвался на последней слове, став непривычно тонким, почти мальчишеским. Илья отвернулся к окну, упрямо сжимая кулаки, чтобы скрыть, как сильно дрожат его пальцы. Это был не просто откат — это был момент, когда многомесячное наносное мужество, все эти язвительные шуточки и напускная бравада перед миром снова рухнули под весом вновь скопившегося страха. Или чего-то посерьезнее.       — Одевайся, — чуть повысив голос, но абсолютно непреклонно сказал Шейн, подходя к дивану.       Илья поднял на него тяжелый, потемневший взгляд стеклянных глаз.       — Холландер, отстань. У меня график. Мне утром, то есть через три часа, нужно делать физио, поднимать ногу на тридцать градусов и изображать из себя идеального пациента. А потом возвращаться… на лед.       Вместо ответа Шейн наклонился, бесцеремонно забрал со стола ключи от тяжелого внедорожника Ильи и бросил хоккеисту его огромное джерси, в котором уснул.       — Я сказал: одевайся. Мы уезжаем.       Через десять минут они уже мчались по ночному шоссе, оставляя светящийся город позади. Шейн впервые сидел за рулем этой большой хищной машины. Он вел осторожно, напряженно вцепившись в руль, пока Илья на пассажирском сиденьи демонстративно отвернулся к окну, транслируя в салон тонны язвительного недовольства.       Они остановились у самого океана, на пустынной парковке закрытого пляжа. За лобовым стеклом шумела бесконечная, черная, дышащая холодом вода, а мелкий дождь мерно стучал по крыше. Шейн заглушил мотор, оставив только габаритные огни, и протянул Илье два бумажных стакана с дешевым, обжигающим кофе, который они купили по пути на заправке.       — Холландер, ты отвратительно водишь, — нарушил тишину Илья, забирая стакан. Его голос звучал гортанно, но былое раздражение уже потихоньку выдыхалось. — И почему мы сидим здесь, где пахнет тухлой рыбой и мокрым песком, вместо того чтобы я лежал на диване, а ты читал мне нотации о правильном втирании мази в коленку?       — Потому что на диване ты сожрешь себя, Розанов, — Шейн повернулся к нему, опираясь спиной о дверцу. В полумраке салона его взгляд был непривычно твердым. — Посмотри на воду. Ей абсолютно плевать, сколько шайб ты забросил в прошлом сезоне. Ей плевать на 81-й номер и на твои кубки. Мне, кстати, тоже. Просто посиди пять минут молча. Побудь не суперзвездой, а просто человеком, у которого болит чертово колено! Это нормально, Илья.       Илья оцепенел со стаканом у губ. Его желваки дернулись, он хотел выдать очередную колкость, но, встретившись с этим цепким взглядом Шейна, вдруг обмяк. Великий и ужасный хоккейный капитан словно стал меньше в своих размерах. Снова он не мог язвить перед ним. Не хотел больше. Он тяжело откинулся на кожаное сиденье и, понизив голос, будто извиняясь, заговорил:       — Восстановление идет слишком медленно, Шейн, — без тени прежней бравады признался Илья. Это было так невинно тихо, что его голос едва перекрывал шум прибоя за окном. — На раскатке скребу лед как начинающий. Боюсь перенести вес. Наверное, если я выйду на официальный матч и меня зажмут у борта, все просто разлетится к чертям. Я не умею быть слабым, Холландер. Меня этому не учили.       Шейн отставил свой кофе, плавно пересел ближе, насколько позволяли габариты сидений, и осторожно притянул его к себе. Илья послушно наклонился, ощущая запах его кожаной куртки и сырости за окном.       — Ты уже многое преодолел. Спасибо тебе за доверие, за то, что ты научился не быть железным со мной, — прошептал Шейн, целуя его в висок. — Лед подождет. Вибэ подождет. Фанаты подождут. А сейчас есть только эта одинокая парковка, океан и мы. Послушай его.       Илья ничего не ответил. В этой ночной темноте Шейн окончательно взял на себя роль мудрого ведущего, став той самой невидимой, но абсолютной опорой, в которой Розанов так остро нуждался.