A soldier on my own

— Это было странно. Дом, казавшийся раньше уютным, берегущим домашнее тепло и нежность, сейчас выглядел слишком тихим и мрачным, словно вместе со своими хозяевами задумался в попытке разгадать внезапный ребус. Эцио щелкнул выключателем и сразу поморщился от слишком яркого света, который сразу же начал царапать изнутри черепную коробку, раздражая нейроны. Сразу же прошел на кухню, где слишком громко загремел посудой в кривой и неуместной попытке сделать кофе. О, Альтаир уже достаточно хорошо знал Эцио, чтобы понимать, что трогать его сейчас абсолютно бесполезно. С тихим вздохом он прошел вглубь квартиры, вслед за итальянцем, мысленно составляя список дел, которые необходимо сделать: разложить чемоданы, перестирать все вещи, повесить магнит на холодильник. На мыслях о магните араб слабо улыбнулся — усталость полностью овладевала им, заставляя веки тяжелеть и опускаться, а все мысли начали вытеснять мысль о кровати, большой, уютной и только их с Эцио. По кухне начал разноситься запах кофе, наконец-то оживляя дом, который, в отличие от Альтаира, наоборот начал сбрасывать с себя дремоту. — Кофе на ночь — это крайне идиотское решение, — Альтаир обнял Эцио со спины и поставил подбородок ему на плечо, на что итальянец лишь фыркнул. — Как хорошо, что я не одинок в этом решении. Ещё скажи, что откажешься. Ответить было особо нечего, так как действительно, Альтаир не собирался отказываться. Оставив вновь Эцио одного, он вернулся к рюкзаку и начал разбирать вещи. Небольшой магнит отправился на холодильник к маленькой армии его пластмассовых и керамических собратьев, иллюстрирующих либо полное отсутствие вкуса у владельца холодильника, либо наоборот слишком высокоразвитое чувство эстетики и познания мира. Магниты вроде и выстраивались в линии, образуя что-то наподобие фигуры, но одновременно были хаотично разбросаны по всей площади холодильника, не только на дверце. Вроде можно было вычленить какой-то паттерн цветов и форм, но ни один здравомыслящий человек в трезвом уме и рассудке не мог понять всей гениальности задумки. Альтаир на мгновение завис и неуверенно протянул руку, вешая магнит, как ему показалось, на абсолютно логичное место — от центральной спирали расходилось несколько лучей, выложенных разными магнитиками в строгой последовательности, но один луч был не закончен и новоявленный магнит идеально вписывался по цвету и форме. За спиной раздался очень наигранный вздох раздражения. — Не сюда? — Нет. — Эцио так же, как несколько минут назад Альтаир обнимал его со спины, обнял араба и поставил подбородок ему на плечо, только Аудиторе для этого действия пришлось встать на носочки. Разница в росте не была критичной, но всё же она была. Альтаир улыбнулся краем губ. — Удобно? — Ой всё, молчи, — буркнул Эцио, утыкаясь носом ему в шею, — я пытаюсь быть милым и нежным. Ла-Ахад действительно замолчал. Может быть, раньше он бы и сказал что-нибудь в ответ, чтобы поддразнить Эцио, но сейчас он просто накрыл изящные руки итальянца, выглядевшие слишком хрупко, своими и аккуратно сжал. Небольшая попытка воскресить старый уголок спокойствия, переехать на остров забвения, подальше от всех новообретенных тайн и загадок, побыть только вдвоем, без древних призраков, могущественных орденов и Предназначения, если таковое вообще было. По логике, — мелькнула мысль, — оно должно было быть, иначе зачем великому замыслу вселенной вновь создавать великих мастеров ордена ассасинов, пусть и в извращенной форме — через реинкарнации, глупые воспоминания о жизнях, которые они не жили, через головные боли до слез. Эта мысль была слишком острой и слишком не вовремя, но тем не менее она уже успела пустить корни грусти в голове Альтаира. Он аккуратно выбрался из объятий, пытаясь не выглядеть печальным, обхватил лицо Эцио руками и нежно поцеловал. Поцелуй вышел по-серьезному целомудренным, что не было похоже на их обычные поцелуи, полные итальянской страсти, но Эцио, видимо тоже погруженный в свои раздумья, не придал этому значения. Он мягко улыбнулся и как-то слишком быстро принялся перевешивать магнит, примеряя его на другие места. В результате магнит был перевешен, на что Альтаир покачал головой, признавая, что абсолютно не хочет понимать логику рисунка, и продолжил разбирать вещи. Он честно хотел достать фотоаппарат, пересмотреть фотографии, может быть выбрать парочку для обработки, чтобы с утра сразу сесть за ноутбук и погрузиться в работу, но белая папка, которую они получили от Шона и Дезмонда сама предательски скользнула в руку. Остальные книги, точнее книгами это было сложно назвать — различные подшивки, распечатки со сделанными наспех обложками и подписанные, ну точнее даже не всегда подписанные, лежали в чемодане, но Шон настоял именно папку убрать в рюкзак. — Чтобы не потерялась, — сказал он тогда. Сейчас Альтаиру вдруг показалось, что дело было совсем не в этом. Да, чемодан могли потерять недобросовестные работники аэропорта, а ещё сами Альтаир и Эцио могли не разобрать в лучшем случае до утра, а в худшем забыть про него или избавиться от него специально. Рюкзак такой роскоши не предоставлял. А Шон оказался достаточно умен, чтобы не просить их прочитать материалы сразу. Он просто сделал так, что папка первой попалась под руку. До смешного простая просьба обернулась полным лишением права выбора. Да, он мог бы сейчас выкинуть эту папку, сжечь её не открывая, залить кофе, а потом мокрой бесформенной кучей смахнуть в мусорное ведро, мог более мягко убрать её обратно, мог бы положить в чемодан к остальным бумагам, забыть до утра или ещё лучше до следующей недели или до того дня, когда Эцио внезапно вспомнит о ней. Мог бы. Но знание о существовании этой проклятой папки уже забралось ему под кожу, растекалось по венам и артериям, заполняя каждую клетку тела, не позволяя просто забыть. Альтаир знал, что Шон положил туда не сборник мифов и легенд, а факты, о которые можно разбиться, как корабль о скалы в шторм, фотографии и портреты с лицами, на которые можно смотреть как в зеркало. Возможно, он хотел надеяться, что среди всех листов есть ответ на вопрос, почему их мучают видения и почему головная боль убивает Эцио. Возможно, он хотел верить, что это все розыгрыш. В любом случае папку сначала надо было открыть. Она упала на стол с тихим хлопком, но прозвучал в тишине он так, словно праздничный салют. Эцио даже не вздрогнул, но Альтаир заметил, как у него на мгновение побелели пальцы на ручке кружки. Альтаир перевел взгляд с отвратительного куска белого картона на Эцио. Он стоял спиной к Альтаиру, но было заметно, что он напрягся и опустил голову, но через мгновение он повернулся к арабу и с гордостью продемонстрировал две кружки кофе, которые принес к столу и поставил на противоположный край от папки, словно боялся, что она набросится на их кофе. — Альтаир, нет, — мягко начал Аудиторе, но ему не дали договорить. — Я должен. — Кому ты так успел задолжать? — Эцио явно начинал раздражаться, прекрасно понимая, что против упрямого араба ему не выстоять, — В любом случае сначала кофе. Это прозвучало как жалкая попытка найти компромисс, отсрочить неминуемое, но на удивление, Альтаир согласился. Он сел за стол и притянул к себе чашку, внезапно обращая внимание на свои руки — не такие изящные и тонкие, как у Эцио, обычные мужские руки с небольшими мозолями под указательными пальцами. Левая рука выглядела чуть грубее. Не уродливо, просто иначе: безымянного пальца на ней не было уже несколько лет, и Альтаир уже перестал обращать на это внимание. Поначалу это вызывало дискомфорт, но тело как-то само привыкло держать чашку иначе, застегивать пуговицы чуть дольше (что привело к отказу от рубашек на несколько лет). Палец он потерял ещё задолго до переезда в Италию, в одной из тех поездок, о которой лучше забыть и никому не рассказывать. Горячая точка, съемка для газеты мертвого города, покрытого слоем пыли, скалившегося зубьями выбитых окон. О нет, разумеется, Альтаир не воевал, лишь снимал. И как только гражданского фотографа допустили к такому репортажу — никто не знает. Возможно, простое совпадение, а может заговор сильных мира сего. Альтаир снимал не переставая. Не потому, что видел удачные кадры, а потому что это был единственный способ не отвести взгляд от происходящего. А потом раздался взрыв. Дальше Альтаир помнил лишь смазанные обрывки, как он упал, оглушенный звуком, как успел выставить левую руку, чтобы не удариться лицом о бетон. Рядом рухнул искореженный кусок железа. Возможно, это была арматура или кусок автомобиля или что-то еще, что утром могло быть домом, машиной или чем угодно. Альтаир так и не узнал точно, что это было. Не то чтобы ему очень хотелось. В конце концов, это было не так важно. Позже ему много раз сказали, что он везунчик. Пришел тогда он в себя уже в больнице. Белый цвет окружал его, вызывая адскую мигрень. Потолок, шторки, отделяющие больничные койки друг от друга, бинты на левой руке — все было белым. Смуглое лицо врача слишком выбивалось из окружения, поэтому Альтаир заставил себя сконцентрироваться на нем. — Вам очень повезло, — начал врач. Альтаир сразу напрягся. — Насколько? — голос был хриплым, а каждое слово отдавалось болью в горле. — Взрыв был очень близко. У вас легкое сотрясение, пара ушибов и порезов. Повреждения кисти оказались серьезнее, нам пришлось ампутировать безымянный палец на левой руке. Тон врача был абсолютно нейтральным, словно он сообщает Альтаиру погоду за окном. Араб посмотрел на руку, обмотанную толстым слоем бинтов. Стерильная белизна раздражала. Возможно, осознание случившегося пришло быстрее бы, если бы на бинте была кровь. Но ткань была девственно чистой. — Повезло, — повторил он. Врач, словно обрел в Альтаире лучшего друга и собеседника, с охотностью решил пояснить. — Да, буквально пара сантиметров в сторону, и вы могли бы потерять кисть или руку. А может быть и даже жизнь, в таких случаях люди редко выживают. Можно сказать, Бог вас любит. Альтаир закрыл глаза, всем своим видом показывая, что разговор на этом окончен. Позже ему ещё очень много раз приходилось рассказывать эту историю и слышать в ответ, что ему повезло. А вот Эцио не был бы Эцио, если бы отреагировал как все нормальные люди. Изначально он не проявлял особого интереса к истории, считая это все относительно несущественной деталью. Но в один из вечеров, когда они уже были вместе во всех смыслах этого слова, Эцио сел рядом с Альтаиром на диван и взял его руки в свои. — Знаешь, — протянул Эцио, не выпуская левую руку араба из своих и рассматривая её так, словно в этой самой руке был скрыт ответ на все вопросы мироздания, — у нас технические проблемы. — У нас? — уточнил Альтаир. О нет, он не хотел интересоваться и встревать в этот диалог, так как если Аудиторе придумал что-то, то проще было молча переждать эту бурю, но Альтаир совершил ошибку и спросил. — Да. Кольцо, — Эцио продолжал сжимать руку Альтаира в своих, аккуратно поглаживая пальцы. Араб перевел взгляд и немного дернулся: итальянец трогал его за безымянный палец, а точнее за то, что осталось от пальца — жалкая фаланга. Молчать, лучшей стратегией оставалось молчание, но у Аудиторе были свои планы. — Не делай вид, что не понял, — добавил он с нажимом. Альтаир вздохнул так, словно у него отобрали все человеческие права и выдали кучу обязанностей. — Я делаю вид, что у меня есть шанс избежать этого разговора. Эцио тихо фыркнул. — Шансов нет. Но улыбка моментально сменилась каким-то неестественно серьезным выражением лица, неприсущим обычному Эцио. — Но я все решил, — продолжил он ровным голосом, — надену тебе кольцо на правую руку. И посмотрел Альтаиру в глаза. Кофе был отвратительно идеальным, что ускоряло процесс его поглощения, приближая открытие папки. Эцио, на удивление, тоже был притихший. Не было ни шуток про торжественную красную ленточку, которую они должны перерезать, чтобы открыть ценный исторический документ, ни привычной трогательной паники в рамках разумного. Отвратительная тишина. Да, в этот вечер их окружали просто отвратительные вещи, с которыми так или иначе приходилось просто смириться. Но всё-таки Эцио не выдержал и первым нарушил тишину. — Пойдем спать, — сказал он, раскачиваясь на стуле, — Мы устали. Папка никуда не денется. Голос не дрожал, не было слышно и паники в нем, просто ровный тон уставшего с дороги человека, который призывает не раскладывать чемоданы сейчас, а подождать утра, а утром отложить ещё на неопределенный срок. Альтаир коротко и резко вздохнул, словно собираясь с силами и мыслями дать в ответ тирад на несколько часов, почему им, а точнее ему, необходимо открыть эту проклятую папку сейчас. Но вместо этого он одним глотком допил кофе и взял папку в руки. — Ты никому ничего не дол… — начал Эцио, но тут же замолчал. Потому что Альтаир посмотрел прямо ему в глаза. Изменения не были кардинальными, но менее заметными они от этого не стали. Альтаир вмиг стал более собранным, словно хищная птица, выслеживающая добычу. Он как-то неосознанно выпрямился и расправил плечи, становясь невыносимо величественным на этой небольшой кухне. Но больше всего Эцио поразил его взгляд. Те самые теплые золотые глаза, которые ещё пару минут назад смотрели на него с таким теплом и обожанием, словно важнее Эцио для Альтаира ничего не существовало — сейчас изменились. Взгляд не стал холодным или ещё хуже — Альтаир не смотрел на Эцио с отвращением или злостью, потому что вот это то итальянец мог понять, но Альтаир выглядел собранным и смотрел так внимательно, что казалось видел душу насквозь, но не придавал этому никакого значения. На Эцио смотрели так, словно он был объектом. Помехой на пути к великой цели, которая лишь мешает. В этом взгляде не было ничего личного, не было привычного тепла, лишь холодная логика. Лицо оставалось прежним, нет, Альтаир не изменился полностью, но на мгновение, Эцио показалось, что черты лица заострились, лицо стало ещё более уставшим и в этом было что-то чужое, почти незнакомое, хотя тело оставалось тем же самым. Альтаир моргнул и по-птичьи склонил голову. Проклятая папка всё ещё была у него в руках — закрытая, нетронутая, до омерзения белая и слишком лёгкая для вещи, которая успела испортить настроение во всей кухне. Аудиторе ужасно захотелось прыгнуть вперед, выхватить эту папку, уничтожить ее, лишь бы Альтаир перестал смотреть так. Не на папку, а на него. И именно эта закрытая белизна почему-то пугала сильнее, чем всё, что могло лежать внутри. Эцио хотел окликнуть его резче. Сказать что-нибудь привычное, грубое, живое, разрезать эту мрачную тишину, которая душила, лишала мозг кислорода, обхватывала горло невидимой рукой, заставляя задыхаться в поисках нужного слова. Эцио медленно опустил взгляд в чашку, не имея больше сил ощущать этот пронзительный взгляд на себе. Пальцы на кружке сжались сильнее, в глупой попытке ухватиться хоть за что-то сейчас, почувствовать опору. На поверхности уже остывшего кофе лопались пузырики, и итальянец сосредоточился на них, пытаясь угадать, какой лопнет следующим, потом сделал небольшой глоток и поморщился — кофе стал отвратительным на вкус. — Альтаир… — Эцио начал говорить непривычно тихим голосом, но было уже поздно. Папка открылась с тихим шелестом страниц, прогоняя всю дорожную усталость прочь. Листы в папке не были подшиты, и содержимое выплеснулось на стол, обнажая свою суть. Часть листов выглядела слишком ветхо, что страшно было даже думать о содержании, не то что брать в руки. Цветные фотографии, рисунки углем, печатный текст злым Times New Roman и рукописные записи чернилами, эдакая эклектика пиздеца, стоящего на пороге. Альтаир аккуратно сгреб бумаги в руки и несколько раз глухо ударил краем о стол, пока страницы вновь не стали единым плотным прямоугольником. После этого аккуратно положил пласт на стол, слишком резко убирая руки, словно чего-то боялся. Пальцы сами собой разжались только тогда, когда между ним и бумагами снова оказалось несколько сантиметров воздуха. Эцио рядом шумно выдохнул через нос и протянул дрожащие пальцы к первому листу — рисунку, сделанному на вырванной — если судить по одному неровному краю — из блокнота странице. Сложно было определить, чем был сделан этот рисунок — всё-таки никто из них не был экспертом по живописи, но сейчас это было не так важно; важнее было содержание. С листа улыбался Эцио, молодой, возможно даже моложе того Эцио, что сейчас на небольшой кухне во Флоренции дрожащей рукой держал свой (?) портрет. Такая же прическа, такой же шрам на губе, такая же линия рта, его глаза, но взгляд был другим. Жестким, властным, возможно, даже капельку злым. Буквально парой штрихов художник передал всю гамму эмоций, которой современный Эцио не обладал, но прекрасно помнил из смутных и обрывочных воспоминаний. В углу листа красовалась витиеватая «L» и казалась такой знакомой. Эцио как будто наяву услышал знакомый смех, почувствовал крепкие объятия и треск свечи в мастерской, пахнущей деревом и ещё чем-то магически непонятным. Аудиторе сам не заметил, как улыбнулся — воспоминания не были пугающими, наоборот окружили теплом и уютом, словно ещё одна деталь паззла сошлась. Отголоски спора пронеслись в голове, минуя уши и пробиваясь звуком сразу в мозг. Для потомков, пояснял голос, чтобы знали, каким великий Эцио Аудиторе был в молодости. И скрип пера по бумаге. Итальянец с какой-то нежностью провел по каллиграфической букве и наконец отложил лист в сторону, выпрямляясь на стуле. Краем глаза он заметил, что Альтаир с любопытством наблюдает за ним. — Это нарисовал Леонардо, — пояснил Эцио, удивившись своему ответу. Нет, разумеется, он был образованным молодым человеком и знал о Леонардо да Винчи, но совершенно не подозревал, что в какой-то степени мог знать его лично. И тем более, что ответ на незаданный вопрос сам всплывёт у него в голове. Альтаир многозначительно покачал головой и потянулся за следующим листом. Это была уже современная фотография, распечатанная на хорошей плотной фотобумаге с аккуратной подписью внизу. на надпись в первую очередь, никто не обратил внимания. Все смотрели на величественную фигуру в капюшоне, которая стояла в неглубокой нише. Эцио замер, Альтаира он узнал, но ещё он узнал место, где эта статуя стояла. Это воспоминание, в отличие от первого, уже было холодным и тревожным. Голос, рассказывающий о легендарной броне, о великом мастере-ассасине, запах камня, пыли и ощущение собственной ничтожности в сравнении с великим мраморным изваянием. Аудиторе скользнул глазами вниз по странице, останавливаясь на приколотой белой бумажке с подписью. «Альтаир ибн Ла-Ахад. Статуя в святилище под семейной виллой Аудиторе. Монтериджони» Несколько секунд он сидел молча и неподвижно, что было странно и непривычно, потому что какая бы трагедия не случалась — Эцио всегда был в движении. — Нет, — помотал он головой, потом медленно перевел взгляд на Альтаира и повторил уже тверже, — Нет. — О чем ты? — Альтаир насторожился и вновь посмотрел на фотографию, пытаясь понять, что в ней так задело Эцио, но не найдя причин снова уставился на Аудиторе. — Подожди минуту, я пытаюсь понять, что всё правильно понял, — итальянец поднял палец, требуя тишины. Он уставился на белый квадрат подписи, в такт шевеля губами, медленно читая написанное. На его лице был отражен весь спектр эмоций человека, которому сказали, что у него в ипотечной квартире прописано сорок два нелегала и за это придет огромный штраф, но при этом ипотеку больше платить не надо, а квартира остается в собственности. — Твоя статуя, — наконец сказал он, отчетливо выделяя каждое слово, — стоит в моем доме. — Технически, — возразил Альтаир, — это не моя статуя, а Монтериджони не твой дом. Эцио посмотрел на него так, будто это была самая глупая вещь, которую он слышал за всю свою жизнь. — Ты сейчас серьёзно решил начать свою аргументацию с «технически»?! — итальянец изобразил руками в воздухе кавычки, а в интонации начали прорезаться истеричные нотки. — Это статуя человека, которым я не являюсь. — Альтаир. — Что? — Твоя статуя стоит в подвале моего семейного поместья на почетном месте в центре. — Не моя. — Твоя. В моем подвале. Альтаир открыл рот, очевидно собираясь возразить ещё раз, но потом закрыл его, зная что с Эцио спорить практически бесполезно. А во-вторых, это было настолько абсурдно, что смешок сам собой сорвался с губ. Эцио провел ладонью по лицу. — Невероятно, — пробормотал он, — мои вкусы не меняются со времён Монтериджони. Ставлю все, что угодно, что тот Эцио тоже сидел и любовался тобой. — Я польщен, — хмыкнул Альтаир, ещё не понимая всех своих чувств. — Не надо, прошу тебя. Но в глазах араба уже плясали чертики, а губы растянулись в улыбке. — Мне стоит тревожиться? — спросил он, пытаясь сохранить серьезный тон голоса, но смех пытался вырваться из грудной клетки — Всё-таки не каждый день узнаешь, что человек, с которым ты живешь, держит твою статую в подвале семейного поместья. Вдруг ты и меня в подвале запрешь? —Я её там не держу и вообще я не знал! — возмутился Эцио, не замечая того, как они, великие ассасины древности, как-то так просто стали ими самими. Кухня на мгновение моргнула, светлые обои лужицей стекли вниз, обнажая крупную мраморную кладку, свет от люстры рассеялся и огоньками осел на стенах. Пахло пылью, камнем и воском. Святилище хранило молчание, но от этого не было мертвым и пугающим, а распахивало свои молчаливые объятия, обещая подарить покой. Эцио сидел у стены с абсолютно спокойным видом и крутил в руке яблоко, явно стащенное с кухни только для того, чтобы занять чем-то пальцы. Каменные ассасины смотрели с равнодушным величием, которое должно было внушать трепет и почтение, но Эцио — тот Эцио, настоящий для этого места, относился к ним с привычной фамильярностью человека, для которого не существует авторитетов, а семейные призраки остались лишь байками, рассказанными перед сном. — Не смотрите так, — сказал он статуям, откусывая яблоко, — я заслужил перерыв. Разумеется, никто ему не ответил. Камень лишен такого дара, а живые родственники из плоти и крови где-то там наверху занимались своими делами и не было им дела до наследника семьи. Тот Эцио, что сидел в святилище, откинул голову назад, прислоняясь затылком к стене. В этом движении было столько усталости, что на мгновение стало больно дышать, но практически тут же отпустило с осознанием простой истины — это место было убежищем, забирающим все проблемы себе. Местом, где всегда можно было на мгновение спрятаться от проблем, забыть ужасы реальной жизни, не слышать требований и приказов. О, особенно их. Здесь же, в подземном святилище никто ничего не требовал, даже каменный Альтаир. Эцио открыл глаза и посмотрел на его статую. Лицо, скрытое капюшоном, величественная поза. — Ты, наверное, был ужасно занудным человеком, — сказал он задумчиво. И после короткой паузы добавил: — Но должен признать, выглядишь ты впечатляюще. — Эцио, — итальянец сначала не понял, заговорила ли с ним статуя или же сидящий по правую руку араб, живой и теплый, но спустя пару мгновений пришел в себя. — Видение, — начал Аудиторе, но его перебил Альтаир. — Как голова? — быстро спросил он, зная то, что все видения Эцио сопровождаются ужасной мигренью. — Я, на удивление в порядке, — помолчав ответил Эцио, — наоборот, какое-то ощущение уюта. Альтаир приподнял бровь, но не стал комментировать, понадеявшись на благоразумие Эцио, что он скажет, если ему станет плохо. Ну или же на свою реакцию, если итальянец внезапно решит упасть в обморок. — Он там сидел, — продолжил Эцио, — ну или я там сидел, все ещё не понимаю как правильно. Приходил отдыхать в святилище и прятаться от проблем. И кажется, ему очень нравилась твоя статуя. Альтаир медленно выдохнул. — Значит, фанатство наследственное. После этого заявления весь рабочий настрой был сбит. Эцио старался сохранять серьезный вид, но у него на лице была отражена вселенская обида на самого себя во всех ипостасях, на Альтаира, тех, кто построил эту глупую статую, а из груди рвался смех. — Перерыв на кофе и сигарету? — предложил он. Араб согласно кивнул. В этот раз они обошлись растворимым кофе с молоком — проводить ещё раз ритуал и варить кофе было, мягко говоря, лень, так же, как и лень было идти на улицу курить. Поэтому Альтаир распахнул кухонное окно, впуская в комнату приятную ночную прохладу и шум города. Флоренция никогда не спала и с соседней улицы доносились отголоски чьего-то разговора, шум машин умиротворял. Итальянец вытащил из-под раковины какую-то банку, которую когда-то посчитал слишком красивой, чтобы выбрасывать и налил в нее воды. — Отныне объявляю тебя пепельницей, — он поставил банку на подоконник и сел рядом, зубами вытягивая сигарету из пачки. Араб усмехнулся и поджег сигарету Эцио, как только тот убрал пачку в карман, следом прикурил сам. Его радовало то, что Эцио более-менее на первый взгляд принял свою историю без трагедии, но это было только началом. Неизвестность своего прошлого «я» заставляла нервничать и возвращаться мыслями к папке. Аудиторе заметил это и взял Альтаира за руку, аккуратно поглаживая костяшки пальцев. Альтаир с благодарностью взглянул на него. Курили они в полной тишине, постепенно успокаиваясь. С новой порцией кофе они вернулись за стол. Эцио украдкой посмотрел на часы — практически полночь, но сон окончательно и безвозвратно покинул их, уступив место страху и любопытству. Следующим листом оказался кадр, так же распечатанный на плотной фотобумаге, зернистый с темной виньеткой по краям. Так, словно его вытащили из чьего-то сна или воспоминания. Альтаир нахмурился, вспоминая рассказы Шона об Анимусе и нечеловеческих экспериментах над Дезмондом. В подробности эти двое не вдавались, ограничившись лишь общим рассказом про то, что Дезмонд видел их обоих и пережил часть их воспоминаний. Так же, как и предыдущие листы, это было подписано. «ABSTERGO INDUSTRIES. Архив Анимуса. Объект 17. Последовательность памяти: Масиаф. Исследуемый объект: Альтаир ибн Ла-Ахад.» Альтаир вгляделся в изображение и моргнул. С каждым мгновением картина становилась чётче, погружая в себя. Суровая каменная крепость возникла перед глазами, ветер рвал белую ткань одеяния человека, стоящего на краю башни. Он казался совсем крошечным по сравнению с монументальностью крепости, пугающей и невероятной. Альтаир был тут, но современный Масиаф не пугал так, как тот, который был когда-то. Штандарты с гербом ордена трепыхались, плотно пришпиленные к древним стенам. Араб не заметил, как оказался на вершине, рядом с фигурой в белом. Он почувствовал сухой пронизывающий до костей ветер, увидел огонь факелов и движение людей, занятых жизнью ордена. И где-то за пределами крепости, ночь лежала на горы, укрыв их плотным темным полотном, обещая покой хотя бы до утра. А утром снова начнется незримая война между ассасинами и тамплиерами. За спиной скрипнула дверь, но никто из стоявших на башне не обернулся — оба прекрасно знали, кто идет. — Ты опять здесь, — сказала Мария. — Здесь тише, — Альтаир в белом пожал плечами, не поворачиваясь. Мария подошла ближе и милосердно остановилась рядом, прослеживая направление взгляда. — Нет, — возразила она, — просто здесь на тебя никто не смотрит так, будто ты должен знать, что делать дальше. Альтаир чуть повернул голову, но недостаточно, чтобы посмотреть на нее. — Ты пришла, чтобы исправить это упущение? Мария молчала. — Нет, — сказала она наконец, — я пришла посмотреть, остался ли здесь кто-то, кроме Наставника. Альтаир коротко усмехнулся. — И? Мария снова ответила не сразу, потому что, наверное, всё ещё ждала от него чего-то человеческого. Глупо, это было очень глупо. С тех пор, как Альтаир проводил все свободное время, пытаясь разгадать таинственный артефакт Ису, то людям доставались лишь жалкие крохи его внимания. И то только потому, что это было необходимо. И не дав Марии сказать, он продолжил. — Нет, не остался. Мария шевельнулась, словно сдерживая порыв броситься обнять мужа. — Альтаир… — Что? — спросил он спокойно, — Ты хотела убедиться, что я все ещё способен на теплую беседу посреди ночи? Боюсь, что нет. Это вполне могло бы разбить Марии сердце, если бы оно уже не было разбито кучей подобных случаев. Альтаир это прекрасно понимал, но тем не менее каждый раз продолжал вести себя так. К тому же, полагал он, жестокость проще просьбы. Потому что, если она разозлится, ей будет проще уйти. Мария медленно выдохнула. — Хорошо, — сказала она, — спокойной ночи, Наставник. Она редко называла его так наедине, особенно в серьезном тоне. Альтаир ничего не ответил — любые слова сейчас были бессмысленным, а просить остаться он не хотел. Мария ушла, и он остался на башне один, лишь призрак, скрытый в тени башни наблюдал за ним. Хотя сложно было ответить кто из них сейчас является призраком или же это был один человек. Он сам выбрал забраться на вершину башни, остаться в гордом одиночестве наедине с пронзающим до костей ветром, сам произнес слова, чтобы отрезать чужое присутствие, но не чувствовал ни покоя, ни свободы, ни победы. Мария ушла, но это ничего не меняло. Люди уходили, приходили, спорили, обижались, прощали, умирали, но всё это не имело никакого смысла. Оставались лишь вечный долг, ошибки и одиночество. Альтаир выдохнул и снова посмотрел на крепость. Думать о вечном было проще, чем о тех, кто стоял рядом. — Альтаир, — голос Эцио достиг его ушей через ветер, камень и ночной Масиаф, слишком теплый и живой для ночи на краю башни. — Альтаир, ты меня слышишь? — голос становился настойчивее. О, милый Эцио, он мог быть настойчивым и упорным, когда этого требовала жизнь, мог стать настоящей поддержкой и опорой, когда не прятался за своими эмоциями, порой чересчур слишком бурными, чтобы никто не видел его истинное «я». Огни внизу расплылись, шершавый камень под пальцами вновь стал полированным деревом стола. Альтаир моргнул, медленно возвращаясь в реальность. Эцио сидел рядом, собранный и внимательный, едва касаясь пальцами запястья Альтаира, словно не решаясь нарушить его покой. — Живой? — Эцио волновался, сильнее, чем положено любому человеку, но при этом не впадал в панику, не тряс Альтаира, а всего лишь смирно сидел рядом, — Или мне уже начинать страдать над твоим бездыханным телом? Альтаир посмотрел на него и слегка кивнул, но подобрать нужных слов не мог. Несколько секунд назад он наблюдал, как уходит Мария, которую он сам же и прогнал, сказав ровно то, что должно было заставить её уйти. А теперь Эцио, его Эцио, сидел рядом, взъерошенный и с синяками под глазами, прикрываясь нелепыми попытками шутить. Ла-Ахаду внезапно стало нечем дышать от осознания одной простой мысли, что если ему вновь придется выбирать между долгом и человеком рядом, что если все повторится, но не в памяти, не в видении, а здесь — в реальной жизни, то что он сделает? Остановит? Позовет? Найдет нужные слова, чтобы человек сам ушел? — Альтаир, — на этот раз Эцио коснулся его руки кончиками пальцев, не стал поглаживать, просто мимолетно коснулся, сразу же убирая руку обратно на безопасное расстояние. И Альтаир понял, что не знает, что страшнее: то, что он был способен ради долга оттолкнуть от себя близкого человека, или то, что часть его уже начала учиться делать это снова. — Я здесь, — сказал он наконец. Голос был ровным, даже слишком ровным, как у человека, который пытается что-то скрыть. Эцио прищурился, но ничего не сказал. — Я видел Масиаф, — Альтаир осекся, понимая, что должен рассказать первым, но не все. Он не смог бы, не сейчас. — Башни, людей. Я стоял на крыше, ночью, один. Почти правда, чтобы не прозвучали лишние вопросы, на которые невозможно дать правильный ответ, кого ты любишь больше маму или папу? Выберешь любовь или долг? — Даже если мы принимаем, что там, века назад, тоже были мы, — начал Эцио, — то сейчас ты не один. Как же Альтаир хотел ответить, взять Эцио за руку, сжать, обнять, поцеловать, а потом на руках отнести в спальню и запереться от всего окружающего мира, сказать, что всегда будет рядом, что никуда не уйдет, что любит и будет любить так сильно, что никакая судьба, предназначение, древний орден и чужая тень в крови не заставят его однажды выбрать иначе. Не смог. Лишь смущенно улыбнулся, пытаясь скрыть за улыбкой тревожность и нервозность. А в ушах все ещё стоял хлопок, с которым закрылась дверь на башне Масиафа, отрезая любимого тогда человека. И Альтаир, который однажды выбрал одиночество, не имел права так легко обещать Эцио вечность. Аудиторе не понял или сделал вид, что не понял эмоций араба, за что тот был благодарен. Лист отправился к предыдущим двум и Альтаир аккуратно взял следующий. Уже никто не предлагал остановиться, потому что было уже поздно. Следующий лист оказался отчетом, скрепленным с несколькими такими же листами — печатный текст без фотографий, лишь пара сухих графиков, таблиц и блок-схем. «ABSTERGO INDUSTRIES. Объект 17. Анализ родословной. Для внутреннего использования с ограниченным доступом.» Альтаир даже думать не хотел, какой ценой далось получение такого документа. Он быстро пробежался по листу глазами, выхватывая взглядом их имена, имя Дезмонда и знакомые локации. Отчет оказался полным исследованием их генеалогического дерева. Начиная ещё с предков Эцио и Альтаира, заканчивая… Дезмондом Майлзом. На лице Аудиторе появилось то самое выражение лица, по которому араб понимал, что сейчас будет сказано что-то невозможное. — минуточку, ну вот чисто технически, — произнес Эцио. Альтаир закрыл глаза. — Нет, я не хочу ничего знать, слышать и думать. — Нет, ты послушай, — Аудиторе прижался к Альтаиру, положив голову ему на плечо. Против такого приема арабу нечего было противопоставить, и он смиренно вздохнул, ожидая дальнейший поток сознания. — Чисто технически, Дезмонд наш потомок. Альтаир ещё раз вздохнул. Ну, ситуация становилась всё абсурднее и абсурднее, что переводило её в разряд уже нормальных происшествий. — Нет. — Да. По документам да, вот смотри, — Эцио выхватил один из листов, где было схематично нарисовано их семейное древо и начал показывать Альтаиру линии. — По документам он потомок двух людей, которых мы пока не договорились считать собой, — попытался парировать Альтаир, — к тому же нет полных доказательств, что это именно мы, а не странное совпадение или ещё лучше — затянувшаяся шутка. Но с видениями спорить было сложно, разве что списать все на галлюцинации, шизофрению, прочие ментальные заболевания, но с ума ведь сходят поодиночке, правда? — «Пока» меня устраивает, — кивнул Эцио, — Оставляет пространство для семейной психотерапии. — Мне уже жаль этого психиатра, — пробормотал Альтаир, но Эцио уже не ответил ему. В последнее время он иногда становился пугающе собранным, а Альтаир, пожалуй, не хотел знать, как он сам выглядит со стороны. Все это переставало быть похожим на шутку, у их прошлого всё сильнее и сильнее проступала материальная основа — сейчас в виде Дезмонда. — Они правда вытащили это все из его головы? Альтаир вновь пробежался взглядом по отчету. — Похоже на то. — Тогда он не только наш потомок, но ещё и свидетель. Свидетель того, чего мы ещё не помним. К последней странице отчета была приколота записка. «Они искали повторяющиеся признаки, внешность, реакции, все, что могло бы помочь найти похожих людей сейчас». Маленькое милое пояснение для дурачков, которые ещё не поняли, что их будут искать или уже ищут. С учетом того, что в последнее время они засветились в международных перелетах, отсутствие наёмников Абстерго в их квартире было чудом. — Как будто всё вокруг знали, что мы… ну… должны появиться, — Эцио запустил руки в волосы, — я не знаю как это сказать правильно. — Они не знают, — сказал Альтаир. Эцио поднял на него молчаливый взгляд. — Они не знают, — повторил Ла-Ахад, — что мы появились, по крайней мере не наверняка. Пока что они не ищут нас, но подозревают возможность, что такие люди могут существовать. К обложке папки прилип ещё один лист, который Эцио взял дрожащими руками. «Они не знают про вас, по крайней мере пока что» — гласила записка от Шона. — Воодушевляет это самое пока что, — раздражение начало заполнять Эцио. Снова хотелось курить, лечь спать и проснуться без всей этой беготни с орденами, секретными знаниями и прочей прелестью бытия избранным. На этом записка не была закончена. «После исследования Объекта 17 Абстерго собрало достаточно визуальных и поведенческих данных, чтобы провести поиск по всем доступным им базам данных.» Альтаир вдруг подумал о собственных фотографиях, нет, не о тех, которые он делал сам, а где случайно попал в кадр. Прелесть 21 века — тебе не нужно заявлять о принадлежности к ордену своей одеждой или действиями, достаточно обладать нужным набором ДНК и лицом. — Они могли найти нас случайно, — сказал Эцио, и в его голосе было слишком мало надежды. — Могли, — кивнул Альтаир, — Или уже нашли. На этом папка закончилась, но вопросы и страх никуда не делись, так же как никуда не делись прочие материалы, выданные Шоном. — Нет, — произнес Альтаир, прослеживая взгляд Эцио в сторону чемодана, где лежали прочие бумаги, — сейчас спать. Эцио открыл рот и только собрался прочитать лекцию о том, что его хрупкая душевная организация не позволит ему уснуть раньше, чем он узнает все тайны мироздания, но осекся под строгим взглядом Альтаира, не тем чужим взглядом Наставника, но не менее серьёзным взглядом человека, который любит и беспокоится. На этот раз он услышал не приказ, а просьбу, спрятанную в слишком строгом тоне. — Спим, — моментально согласился итальянец, — Прекрасная идея, самая лучшая за весь вечер. Они поднялись наверх молча, каждый погруженный в свои мысли. Привычно скрипнула ступенька, которую Эцио клялся починить или заменить, он ещё не решил. Да, Эцио шел впереди, держась за перила, словно боялся упасть — усталость брала свое, заставляя тело тяжелеть и мечтать о подушке. На последней ступеньке он остановился и Альтаир, отстающий на пару ступенек с удивлением, посмотрел ему в спину. Итальянец обернулся и посмотрел в глаза Альтаиру, а следом улыбнулся, слишком устало, слишком грустно и слишком красиво. Этого оказалось достаточно, чтобы Альтаир снова не знал, куда деть свое глупое собственное сердце. Эцио уснул быстро, неприлично быстро для человека, который ещё двадцать минут назад хотел открыть чемодан и прочитать все содержимое. Он едва успел укрыться одеялом — Альтаиру пришлось поправить — и отвернуться на бок, что-то сонно бормоча себе под нос. Альтаир лег рядом, но укрываться одеялом не стал. Он слушал тихое мирное дыхание Эцио, прерываемое периодическими высказываниями на итальянском в адрес Абстерго, матери магистра ордена тамплиеров, шона и Дезмонда. Вскоре пламенная речь закончилась и итальянец, тяжело вздохнув, провалился в глубокий сон. За окном ещё не начинало рассветать, но первые машины уже выехали на улицу, создавая привычный шум. Внизу загудел холодильник. Араб вздохнул. Уснуть никак не получалось. Он тихо встал, стараясь не разбудить Эцио и пошел вниз за водой. Пол под ногами был прохладным, но сейчас эта прохлада заставляла чувствовать себя живым. Альтаир начал медленно спускаться вниз и остановился только у самого подножия лестницы, не потому что побоялся, что слишком громким скрипом ступеньки разбудил Аудиторе, а потому что ступенька не скрипнула. Он переступил через нее на автомате, не подумав, не решив быть тише, а а потому что тело само уже знало, как избежать лишнего шума. Глаза слишком быстро привыкли к темноте и воду он налил, не включая свет. Опершись на кухонную столешницу поясницей, Альтаир сжал стакан с ледяной водой в руках. Дом был спокойным, мирным и в этот момент казался неприступной крепостью, но всё же Альтаир уже знал где выход, как быстрее подняться в спальню, какие вещи надо взять в первую очередь. И самая главная мысль, не дающая покоя — что делать с Эцио? если перед ним вновь встанет выбор между долгом и любовью, если этот голос внутри него скажет, что ради долга Эцио надо оттолкнуть, оставить, защитить против его воли или лишить выбора — то что тогда сделает Альтаир? Выберет любовь и поставит под удар всё остальное? Или выберет долг, а потом вновь будет стоять на башне, уверяя себя, что это именно то, что ему нужно. Горло болезненно обожгло ледяной водой, но это помогло меньше, чем он надеялся. Это было глупое, почти детское упрямство, но сейчас упрямство оказалось единственным доступным способом остаться собой. Альтаир вернулся к лестнице и заставил себя наступить на проклятую ступеньку, словно пытаясь доказать кому-то, что он может выбирать. Дерево скрипнуло обиженно, возмущаясь излишним беспокойством. Альтаир улыбнулся краешком губ этому звуку и вернулся в спальню. За время его отсутствия Эцио занял больше места, чем человек его роста и телосложения имел какое-либо право занимать. Араб лег рядом, отвоевывая себе кусочек матраса и одеяла. Эцио во сне моментально повернулся к Альтаиру и закинул на него ногу, прижимая к себе. И в очередной раз, Альтаир понял, что выбор будет крайне тяжёлым.