Только не влюбись

Зимний воздух был обжигающе-холодным, а мелкий снег, кружась в свете редких фонарей, ложился на плечи белым пухом. Две фигуры, закутанные в теплые куртки, медленно брели по почти пустой улице, оставляя за собой цепочку следов. — Ты только посмотри на это! — Хизаши Ямада, сияя, как начищенный медный таз, тряс перед носом своего молчаливого спутника объемным пакетом. — Это все мне! Валентинки, шоколад, дурацкие сердечки! С ума сойти, да? И все это от девочек! Он говорил быстро, взахлеб, его голос звенел и эхом разносился между спящих домов. Шарф сбился набок, из-под капюшона выбивались светлые пряди волос. Шота Айзава шел чуть позади, засунув руки глубоко в карманы и глядя себе под ноги. Его лицо, скрытое в тени капюшона, было бесстрастно, лишь на замерзших ресницах иногда оседали снежинки. — Серьезно, Шо, ты представляешь? Я даже не знаю, что делать с таким количеством! — Хизаши продолжал сыпать словами, то и дело подбрасывая пакет в воздух и ловя его. — Это, наверное, рекорд! Может, мне открыть магазин? Или устроить дегустацию? Вот будет весело! Айзава молчал. Он смотрел на оживленное лицо Ямады, на его дурацкую улыбку, на этот дурацкий пакет с дурацкими дешевыми сердечками. В груди саднило. Каждый раз, когда Хизаши говорил о девчонках, в ней разворачивалась холодная пустота. Он знал, что эта любовь — глупая, бесполезная, как тот самый остывший чай, который он не допил утром. Но он ничего не мог с собой поделать. Они почти дошли до перекрестка, где их пути расходились. Хизаши остановился, поправил дурацкий шарф и, шутливо подмигнув Айзаве, звонко рассмеялся. — Знаешь, Шо, наверное, я сейчас на пике популярности! — он театрально прижал руку к груди. — Только чур, не влюбляйся в меня! А то вдруг я стану слишком знаменитым, чтобы замечать таких, как ты, — он издал дурацкий смешок, полностью уверенный в своей шутке. Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал голос Айзавы. Тихий, хриплый, какой-то надтреснутый, словно лед, который вот-вот треснет. — ...уже поздно. Хизаши обернулся. Он увидел глаза Шоты. Серые, с металлическим отливом, как утреннее небо перед бурей. В них плескалось столько боли, столько отчаянного, глухого отчаяния, что на мгновение Ямада растерялся. Но лишь на мгновение. — Ага, ты прав! — снова заулыбался Хизаши, возвращаясь в свою обычную легкомысленную манеру, его голос вновь стал звонким и беззаботным, словно он только что отшутился от чего-то неловкого. — Ну все, увидимся завтра, Шо! Сладких снов и не смей завидовать моему шоколаду! Он махнул рукой на прощание и, насвистывая какую-то глупую мелодию, свернул в свой переулок, оставляя Айзаву одного. Шота стоял неподвижно, глядя ему вслед, пока светлая фигура не растворилась в снежной пелене. Лишь тогда он позволил себе выдохнуть. Горячая слеза скатилась по щеке, обжигая ледяную кожу, и упала в сугроб. Снег все так же кружился, покрывая его плечи, его волосы, его безмолвное горе. Было тихо, холодно и очень, очень одиноко.