Тихая ночь

Ночной Мондштадт встретил Лоэна мокрым асфальтом и редким, противным дождём — тем самым, когда капли не барабанят, а противно лепятся к лицу, затекая за воротник. Он шёл от северных ворот, не торопясь, хотя ныла ключица, а под глазом запеклась кровь, смешанная с дорожной грязью. В штаб Ордо Фавониуса он ввалился как есть — грязный, злой и мокрый до нитки. В кабинете горела одна-единственная свеча. И за столом, склонившись над картой с такой сосредоточенностью, будто решал судьбу Тейвата, сидел Мика. ‎ ‎Лоэн остановился на пороге. Мокрый плащ противно чавкнул, когда он дёрнул завязки, и Мика вздрогнул — резко, всем телом, как испуганная лесная птаха ‎ ‎— Ты должен был быть дома, — сказал Лоэн. Голос — низкий, сиплый с дороги. Ни слова приветствия. ‎ ‎Мика моргнул, поправил очки — вечно сползающие на кончик носа. Его взгляд на мгновение задержался на рассечённой брови Лоэна, на разбитых костяшках. ‎ ‎— Я ждал отчёт. Эола сказала, что вы вышли к руинам, и... — он запнулся, разглядев, как неестественно Лоэн держит левое плечо. — Лоэн, ты ранен. ‎ ‎— Гениальный блять вывод. ‎Матерное слово повисло в воздухе, как удар хлыста. Мика дёрнулся — но не от испуга, а скорее от неожиданности. Лоэн матерился редко, но когда это случалось, каждое слово било точно в цель, как хорошо пристреленный арбалет. Мика видел его злым — но не таким. Не с этой глухой, выжженной усталостью. ‎ ‎Мика встал. Медленно — так, как подходят к раненому зверю, чтобы не спровоцировать. Вытащил из шкафа ящик с медикаментами — Лиза когда-то настояла, чтобы в кабинете был полноценный арсенал бинтов и зелий. ‎ ‎— Садись, — сказал Мика тихо. Но в голосе — не просьба. Почти приказ. ‎ ‎Лоэн усмехнулся, но сел. Не на стул — прямо на стол, скинув локтем кипу свитков, не обернувшись на грохот. И уставился на Мику сверху вниз, рассматривая, как тот возится с пробкой маленького фиала. ‎ ‎Мика подошёл ближе. Очень близко — так, что Лоэн видел, как дрожат ресницы картографа, когда он приподнимает мокрую чёлку, чтобы осмотреть рану. ‎ ‎— Глубоко, — констатировал Мика. — Повезло, что не в глаз. Это когти? ‎ ‎— Клыки. Геовишап. Молодой, но наглый. ‎ ‎Мика кивнул, пропитывая ватку спиртовым раствором. Предупреждать не стал — просто приложил к ране. Лоэн не дрогнул. Только пальцы сжались в кулак — не от боли, а скорее от привычки подавлять её. ‎ ‎Мика работал молча. Легко, почти невесомо касаясь кожи кончиками пальцев. Он всегда был таким — руки картографа, привыкшие к тонкой работе, двигались мягче, чем требовалось для полевой медицины. Лоэн смотрел на эти руки — длинные, с чистыми ногтями, в отличие от его собственных, обломанных и в грязи. ‎ ‎— Шрам останется, — сказал Мика, накладывая тонкую полоску пластыря. — У Эолы раньше такой же был, но не остался. ‎ ‎— Она тебе рассказывала про свои шрамы? ‎ ‎— Нет, она вообще мало рассказывает. Но я её шрам обрабатывал когда в экспедиции вместе были. ‎ ‎Мика убрал руку, но не отошёл. Замер на полшага, глядя куда-то в район подбородка Лоэна — видимо, разглядывал ссадины на скулах. ‎ ‎— Твои ноги, — тихо проговорил Мика. — В порядке? ‎ ‎Лоэн невольно сжал пальцы на колене. Старые шрамы тянули привычной болью. ‎ ‎— В порядке. Не пиши обо мне отчётов. ‎ ‎Мика фыркнул — впервые за вечер. Тихо, почти беззвучно, но уголки его губ дрогнули. И в этой слабой улыбке было что-то такое, от чего у Лоэна в груди привычно сжалось. ‎ ‎— Я пишу отчёты только по картам, — ответил Мика. — Ты — слишком сложная местность. Масштаб не подобрать. ‎ ‎Лоэн молчал. Он смотрел на Мику — на его вечно взъерошенные волосы, на родинку возле уха, которую тот прятал под воротником, когда краснел. И внезапно понял, до одури устал притворяться. ‎ ‎Он потянулся вперёд — медленно, чтобы Мика успел отстраниться. Но тот замер, глядя на него расширенными глазами, и позволил взять себя за подбородок. Лоэн провёл большим пальцем по скуле Мики — сухой, чистой, не тронутой грязью, — и надавил едва заметно, заставляя поднять голову выше, а сам слез со стола. ‎ ‎— Ты должен был быть дома, — повторил Лоэн, но теперь это звучало иначе. Не зло. Скорее — глухо, как предупреждение. — Не ждать меня. Не сидеть ночами с этой хернёй. ‎ ‎— С картами? — шепнул Мика. ‎ ‎— С беспокойством, — отрезал Лоэн. И добавил, наклонившись к самому уху, шепотом, почти без голоса: — Я не люблю, когда за мной следят. ‎ ‎— Я не слежу. Я жду. ‎ ‎Эти слова повисли между ними — тонкие, как паутина. Лоэн выдохнул. Медленно, шумно. И снова — грязное, хлёсткое, почти смакующее: ‎ ‎— Блять, Мика. ‎ ‎Но теперь Мика понял. Это не злость. Это страх. Чужой, огромный, как драконья тень, — страх, что однажды Мика устанет ждать и просто перестанет. ‎ ‎Лоэн дёрнул его за воротник — грубо, как солдат тащит мешок с картошкой. Мика ударился грудью о его плечо, охнул, но не отдёрнулся. Наоборот — вцепился пальцами в мокрую куртку, чувствуя, как сквозь ткань пробивается холод, и под ним — живое, разгорячённое тело. ‎ ‎— Ты весь ледяной, — выдохнул Мика. ‎ ‎— Так иди согрей. ‎ ‎В голосе Лоэна прорезалось что-то новое — хриплое, с надрывом. Он не просил. Он утверждал факт: «ты сам сюда пришёл, сам не ушёл, теперь терпи». ‎ ‎Мика поднял голову. Его глаза за очками блестели — от свечи, от усталости, от чего-то ещё, невысказанного. Он медленно снял очки, положил на стол — рядом с раствором. ‎ ‎— Ты невыносимый, — сказал Мика. ‎ ‎— Знаю. ‎ ‎— Ты мог бы просто попросить. ‎ ‎— Не умею, — огрызнулся Лоэн. И добавил, чуть сбавив тон: — Но ты и сам видишь, когда надо. ‎ ‎Мика усмехнулся. Нервно, но с тёплой искрой. Он привстал на цыпочки — картограф был на голову ниже, и это всегда бесило Лоэна, хотя он никогда не признавался, что ему нравится эта разница. Нравится, как Мика подбирается ближе, когда хочет заговорить о чём-то серьёзном. Как задирает голову, открывая тонкую шею. ‎ ‎Лоэн наклонился. Поцеловал его в уголок рта — почти невесомо, пробуя. Мика дёрнулся, но не отстранился. Наоборот — приоткрыл губы, впуская его запах: металл, дорожная грязь, сухая трава и кровь. ‎ ‎И тогда Лоэн сдался. ‎ ‎Он сгрёб Мику в охапку — резко, почти больно, вдавил спиной в край стола, так что те самые свитки посыпались на пол окончательно. Свеча дрогнула, тени заметались по стенам. Мика вскрикнул — коротко, сдавленно, и тут же был заглушён новой волной поцелуя — глубокого, властного, с прикусами, от которых немеют губы. ‎ ‎— Лоэн, — выдохнул Мика в промежутке, когда смог оторваться на вдох. — Стой... я же не... ‎ ‎— Знаю. Замолчи. ‎ ‎Лоэн упёрся ладонью в стол сбоку от Мики, нависая над ним всей тяжестью уставшего тела. Другой рукой — грязной, в запёкшейся крови — провёл по шее картографа, скользнул под воротник, ощутив, как под пальцами бьётся пульс. Мика смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде не было страха. Только странная, почти болезненная нежность. ‎ ‎— Ты не спрашиваешь, — прошептал Мика. ‎ ‎— А надо? — ответил Лоэн, и в голосе его снова мелькнула та самая глухая хрипотца. ‎ ‎— Нет. Ты же делаешь все как хочешь. ‎ ‎— Да. Потому что хочу тебя. Весь этот долбаный вечер хотел. С тех пор как увидел, что ты ждёшь у карты, в этом своём... — он дёрнул за воротник рубашки Мики, обнажая ключицу, — ...идиотском свитере. ‎ ‎Мика пискнул — смешно, по-юношески, но тут же прикусил губу. ‎ ‎— Это был подарок от матери, — сказал он с максимально возможным достоинством, хотя щёки горели. — И он совсем не идиотский. ‎ ‎— Вот именно. Поэтому я злюсь. На тебя, на себя, на этот свитер, на то, что ты, блять, сидишь тут и смотришь на меня так. Я готов свернуть горы лишь бы ты ждал меня. ‎ ‎Повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как за окном капли дождя стекают по стеклу. Мика медленно поднял руку — провёл костяшками по шраму на брови Лоэна, только что им же заклеенному. ‎ ‎— Скажи ещё раз, — попросил Мика. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Что ты злишься. ‎ ‎— Я злюсь, — выдохнул Лоэн. — Я, блять, бешусь, Мика. Потому что ты — самое лучшее, что есть в этом ебаном Монштаде. ‎ ‎Мика прикрыл глаза. И что-то в его лице дрогнуло — окончательно, бесповоротно, как у человека, который решился на шаг с обрыва. ‎ ‎— Я не перестану, — сказал он тихо. — Ты можешь уйти в руины хоть на месяц, хоть на полгода. Я буду сидеть за этой картой и рисовать твой маршрут, даже если не знаю, где ты. Просто чтобы быть к тебе чуть ближе. Это глупо? ‎ ‎— Это самое умное, что я слышал за последние три года, — ответил Лоэн. ‎ ‎И снова поцеловал — на этот раз мягче, невесомее. Провёл губами по виску, по закрытому веку, по дрожащей щеке. С каждой секундой его руки двигались всё спокойнее, переставая быть хваткой солдата и становясь касаниями уставшего человека, который наконец-то разрешил себе быть нежным. ‎ ‎Мика, не открывая глаз, потянул за пояс его куртки. Пальцы его дрожали — но не от робкости, а от предвкушения. ‎ ‎— Ты уверен? — спросил Лоэн. Впервые за вечер — мягко, почти невесомо. ‎ ‎— Тише, — выдохнул Мика. — Просто будь тише. И всё. ‎ ‎Лоэн кивнул. Он знал, что Мика не выносит шума — ни криков, ни громкой музыки, ни резких движений. Именно поэтому он, шумный солдат, в его присутствии всегда замолкал. Учился дышать беззвучно, двигаться плавно. ‎ ‎Он подхватил Мику под колени, приподнял, усаживая на стол удобнее, и сам шагнул вперёд, вклиниваясь коленями между его ног. В комнате осталась одна свеча — и тени, пляшущие на стенах, превратили их в двух огромных птиц, запутавшихся в крыльях. ‎ ‎Мика прильнул к его шее, вдыхая запах дождя и усталости. Он никогда не говорил Лоэну, как любит его запах — влажный, холодный, с горькой ноткой железа. Потому что Лоэн засмеётся, скажет «ты ненормальный», но на следующее утро обязательно вернётся с этим запахом, чтобы Мика снова мог уткнуться носом в его воротник. ‎ ‎— Ты же не уйдёшь сегодня? — спросил Мика, шевеля губами у ключицы. ‎ ‎— Нет, — Лоэн накрыл его ладонь своей, переплёл пальцы — грязные, в ссадинах, с идеально чистыми, тонкими пальцами картографа. — Сегодня я здесь. Даже если ты попросишь уйти. ‎ ‎— Не попрошу, — Мика поднял голову, блеснул глазами в полумраке. — Только прошу быть тише. Пожалуйста. ‎ ‎Лоэн кивнул. Он умел быть тихим, когда надо — вопреки своей натуре, вопреки всей своей жизни, полной боёв и криков. Ради Мики он научился шептать. ‎ ‎А потом свеча почти погасла, оставив лишь тонкий язычок пламени, похожий на ниточку. И в этой нити потонули звуки: сорванный вздох, тихие и приглушенные стоны, скрип старого стола, редкое, почти беззвучное «блять» — когда Лоэн задел плечом рану и выругался сквозь зубы, но так тихо, что только Мика услышал и фыркнул в ответ, целуя его в шею. ‎ ‎Они двигались медленно — как дождь за окном: неспешно, глубоко, на грани молчания. Без суеты, без кривляний. Только дыхание — сбитое, горячее, смешанное с тихими стонами, которые Мика прятал в плече Лоэна. ‎ ‎Лоэн сдерживался. Наверное, впервые в жизни он не брал, а отдавал — каждый миг, каждое движение, каждое касание — подстраиваясь под ритм Мики, под его прерывистое дыхание, под его пальцы, вцепленные в спину. ‎ ‎— Я люблю тебя, — сказал Лоэн. В темноте. Без пафоса. Просто констатировал факт, как докладывал о выполнении миссии. ‎ ‎Мика замер на мгновение — и выдохнул так, будто у него отняли весь воздух. А потом рассмеялся — тихо, счастливо, почти беззвучно. ‎ ‎— Дурак, — сказал он. — Я тоже. ‎ ‎Больше они не говорили. Только звуки ночи — дождь, скрип стола, шёпот имён. А на утро будут недовольные взгляды Джинн в их сторону и лекция от неё про то, что столы штаба не предназначены для этого, но это будет только завтра, а сейчас только они и лучше бы этот момент длился вечность. ‎