Застава

Охрипшие, сливающиеся в единый вой голоса, разрезали тишину раннего утра. Медленно появляясь из ночного тумана, в нашу сторону двигались десятки едва волочащих ноги силуэтов, в хаотичном порядке преодолевающих перепаханное воронками поле. Буряковка каждую неделю встречала нас новыми волнами зомбированных и зомби. Они, потерявшие разум ещё годы назад на «Выжигателе», или совсем недавно, от контролёров или пси-полей, шли на нас разносортной, но плотной толпой. «Старые» зомби шли в обносках, едва напоминавших комбинезоны «Заря» и «Булат» ранних серий. Изъеденная временем ткань, обнаженные кости, пустые бельма вместо глаз. К этому зрелищу за годы службы на заставе мы, грешным делом, привыкли. Ладонь на рукояти «Корда» лежала спокойно, привычно отсчитывая секунды до команды «Огонь». Но туман за ними неохотно расступился шире и мое сердце пропустило удар: вслед за мертвецами двенадцатого года из серой хмари начали проступать другие силуэты. Они двигались чуть быстрее, увереннее. На них не было лохмотьев. В рассветных сумерках отчетливо заиграли свежие, еще не выцветшие красные шевроны на комбезах чёрного цвета. Тяжелые бронепластины, шлемы с активными наушниками, узнаваемый крой боевых рубах, на которые были надеты новейшие «плитники» «Долга» последних моделей. Тех самых, что выдавали только парням из экспедиционной группы полковника Громова перед их броском на Радар. Три недели от них не было связи. Мы молились, чтобы они просто затаились. Или хотя быстро и не мучаясь погиби. — Командир… — сиплый шепот наводчика справа заставил меня вздрогнуть. — Командир, это же… это же третья рота. Вон Сашка Черный в авангарде идет. У него шеврон на левом плече сорван, он сам его вчера… То есть три недели назад зажигалкой припаливал, чтобы не пушился… Голос бойца сорвался. В оптике «Корда» лицо Сашки Черного выглядело почти живым. Только челюсть судорожно дергалась, коверкая губы в беззвучном, сиплом мычании, а из носа стекала засохшая струйка темной крови — след выжженного напрочь мозга. Он шел на нас, сжимая в закоченевших руках свой табельный пулемёт РПК. Шел убивать нас. Своих братьев. Они шли единой, бездушной, безумной стеной, потеряв там, на пиках антенн свои души и свой разум. Экспедиция вернулась. Но «Долга» в ней больше не было. Поле перед окопами взорвалось диким, истошным воем сотен глоток — к зомбированным присоединился рев мутантов, почуявших кровь, почуявших скорый пир. За спинами мертвецов в тумане замелькали уродливые тени снорков. Времени на сопли не осталось. Секундное замешательство — и заставу просто сомнут. Пальцы в тактической перчатке до боли сжали ручку «Корда» на станке. Тяжелый пулемет показался мне неподъемным, словно я должен был поднять всю Чернобыльскую землю. Горький ком перекрыл дыхание, а в ушах зашумело сильнее, чем от выброса. — Застава, к бою! — собственный голос показался мне чужим, сорванным на крик. — По готовности! Огонь! Огонь, суки, огонь по ним!!! Тяжелое тело «Корда» затряслось в моих руках, приклад лягнулся в плечо. Длинный язык ленты с патронами Б-32 и бронебойно-зажигательно-трассирующими БЗТ рванулся в приемник. 12,7 мм — это тебе не пукалка для отстрела слепых псов. Первый же короткий зажим — и трассера распороли утреннюю мглу. Сашку Черного, шедшего в авангарде, буквально сложило пополам. Тяжелая пуля попала в пояс, разрывая новейший кевлар штурмового комбинезона, как гнилую мешковину. Вспышка зажигательного состава — и его оторванная нижняя часть осталась стоять, а торс откинуло назад, в грязь. Справа от меня, надрывно взвизгнув станком, проснулся настоящий монстр — зенитная установка 4М из четырех «Максимов». Старое советское наследие, откопанное на складах Нацгвардии, выдавало безумную плотность огня. Четыре ствола в один такт выплевывали сотни пуль, превращая пространство перед бруствером в сплошную стену свинца. Чуть дальше, захлебываясь металлическим кашлем, заработал тяжелый ДШК, а в промежутках между его глухими ударами ровно, как швейная машинка, строчил старенький, но надежный станковый СГМ. Я орал, заглушая этот безумный оркестр, матерился так, что закладывало уши, и проклинал этот гребаный, липкий, сучий туман. Из-за этой белой хмари и дыма горящей земли летуны с «Мальты» даже не смогли подняться в воздух. Никаких тебе вертолетов, никаких НУРСов или фугасов, которые могли бы выжечь это поле до самого горизонта одним заходом. Мы остались один на один с этой мясорубкой. — «Камелот»! «Камелот»! , я «Приют»! — надсадно закричал я в гарнитуру, вдавливая кнопку связи свободной рукой, пока пулемет продолжал огрызаться огнедышащим стволом — парни Громова идут на нас! Пришлите хоть кого-нибудь, суки, нас сейчас сожрут!!! Сзади, с дальних позиций тылового укрепрайона, наконец-то отозвался автоматический миномет «Василек». Четыре кассетные мины одна за другой с характерным, жутким гулом пролетели прямо над нашими головами, заставив вжаться в сырую землю. Секунда — и поле впереди расцвело серией плотных, кроваво-черных взрывов. Трассера БЗТ и лавина свинца от «Максимов» отрывали зомбированным руки вместе с плечевыми суставами, разносили черепа в брызги, ломали кости прыгающим сноркам. Но их было слишком много. Мутанты прорывались сквозь шквал, наступая на дымящиеся куски мяса своих сородичей. Патроны в коробе моего «Корда» таяли на глазах, ствол раскалился докрасна, а тушащаяся в тумане орда была уже в тридцати метрах. У меня просто не было времени перезарядиться. Замешательство сменилось чистой яростью и отчаянием обречённого. Это был конец. И вдруг земля под берцами задрожала иначе. Сзади, надрывно ревя дизелями, из пелены дыма прямо к брустверу выскочили две угловатые тени — БМП-2 и БТР-80 нашей дивизии «Северный Донец». Застава содрогнулась от нового, оглушительного грохота. Длинными, глухими очередями засадила 30-миллиметровая автоматическая пушка 2А42, а следом за завыванием включился тяжелый КПВТ калибра 14,5 мм. Им вторили, заливаясь непрекращающимися очередями спаренные ПКТ. Вот тогда начался настоящий кошмар. Фугасные снаряды «тридцатки» и тяжелые пули КПВТ ураганным шквалом прошлись по полю. Зомбированных в новых комбинезонах и старых обносках просто перемалывало в труху. Тела мутантов разлетались на бесформенные куски, бронепластины лопались, словно скорлупа орехов, под весом этой огневой мощи. За пару минут безумного, непрекращающегося грохота все пространство перед окопами превратилось в сплошной, дымящийся, размолотый фарш, перемешанный с чернобыльской грязью и остатками ткани. Все было кончено. Наступила звенящая, давящая тишина, нарушаемая только щелканьем остывающего металла и моим тяжелым, хриплым дыханием. Чертыхались рядом раненные шальными пулями зомбированных мои бойцы. Рейнгардт с лязгом лент судорожно перезаряжал «Максимы», в которых, как в самоваре, кипела вода. Люк БМП-2 с грохотом откинулся. Из него по пояс высунулся молодой, пропотевший наводчик-оператор в засаленном шлемофоне. Он победно вскинул руку вверх, скалясь в белозубой улыбке сквозь копоть на лице: — Красиво мы их раскатали, командир?! Будут знать, как на Буряковку соваться, сука! Он смеялся. Искренне, радостно — они ведь успели, они победили, они спасли заставу. Мне не в чем было их упрекнуть — все мои ребята были живы. Но парни из экипажей не знали тех, кто шел в красно-черных брониках в первых рядах. Для них это были просто очередные безмозглые цели в тепловизоре, агрессивное мясо, которое нужно было уничтожить. Они не видели лиц. Они не знали Сашку Черного. Они не ждали эту экспедицию три недели, надеясь на чудо. Я медленно разжал затекшие пальцы, выпуская рукоять «Корда». Слез уже не было — они высохли от порохового жара прямо на щеках, оставив грязные дорожки. Я посмотрел на улыбающегося паренька из БМП, потом на дымящееся месиво впереди, где среди разорванных тел мутантов сиротливо чернел обрывок новенького долговского шеврона. — Да, — тихо, почти беззвучно вытолкнул я из пересохшего горла. — Красиво. Перешагнув через бруствер, я тяжело, как столетний старик, спустился на перепаханное поле. Каждый шаг давался с трудом. Под подошвами моих тяжелых армейских берцев хлюпала густая, теплая кровь, перемешанная с обрывками комбинезонов, вязкой грязью и серым веществом выжженных пси-полями мозгов. Что-то глухо и сухо хрустело — костные осколки тех, кто еще полчаса назад отдаленно напоминал людей. Я шел среди этого кошмара, глядя себе под ноги, и отчаянно, до боли в висках, убеждал себя в одной-единственной вещи. В том, что в этом однородном, дымящемся кровавом месиве невозможно никого узнать. Что здесь нет Сашки Черного. Что мне просто показалось, будто среди красно-черных лохмотьев мелькали куски камуфляжа «мультикам» — комбинезонов тех самых вольных сталкеров, которые рискнули пойти на Радар вместе с нашей экспедицией в одной связке. Я старательно заставлял себя поверить, что здесь нет никого из тех парней. Ведь невозможно же, чтобы вот эти ошметки плоти еще три недели назад сидели со мной за дощатым столом в «100 рентген». Не могли долговцы и вольные сидеть плечом к плечу, под тихий перебор гитары глушить горький можжевеловый самогон, морщиться и поднимать закопченные кружки за один и тот же старый тост — за то, чтобы эта проклятая Зона наконец-то сдохла и исчезла с лица земли… А теперь оказаться здесь. Она не исчезла. Она просто стерла между ними любые различия, забрала себе и пустила на нас единым строем. А нам оставила Буряковку, пулеметные ленты и этот бесконечный, липкий утренний туман. Большой палец лёг на кнопку передачи: — «Камелот», это «Приют». Отбились. Спасибо за помощь. Отбой. 102 мсп. Мы выстояли. Мы снова выстояли. И даже без потерь. Но какой ценой…