Дело Набналины

Допросная комната пахнет дешевым кофе и казенной скукой. Голые стены цвета мятно-кремового, стол с царапинами, на котором стоит включенный диктофон, и два стула. Набналина сидит, сложив руки на коленях, на ее черном платье в сборку, с длинными рукавами, не видно ни пылинки. Ее волосы, гладкие, стянуты в два аккуратных пучка, и зеленый бантик — единственное цветное пятно во всем ее облике. Она смотрит на молодого полицейского, и в ее черных, бездонных глазах плещется ледяное спокойствие. Полицейский молод — ему, может, двадцать три, не больше. У него дерзкий, почти вызывающий вид, который плохо вяжется с формой: одна половина его волос окрашена в насыщенный фиолетовый, другая — в кислотно-зеленый, и эта цветная грива кажется насмешкой над уставом. Он нервно крутит ручку, стараясь казаться суровым, но его пальцы чуть подрагивают. Он уже открыл папку, серую, потрепанную, с торчащими листами, и теперь буравит ее взглядом. — Представьтесь, — сказал он, стараясь придать голосу сталь, но вышло скорее требовательно-неуверенно. Набналина чуть наклонила голову набок, и ее губы тронула легкая, почти незаметная улыбка. — Spiter Jesder, — ответила она, и это имя прозвучало как приглушенный звон колокольчика. Полицейский моргнул. Его ручка замерла. — Чего? По-русски можно? Она приподняла бровь, и жест этот выглядел неестественно изящно. — Хм, Спитер Джесдер. — Это кличка что ли? — он наморщил лоб, перелистывая бумагу, пытаясь найти в ней это имя, но находил только "Набналина". — Это псевдоним, — мягко поправила она, и в ее голосе проскользнула легкая, почти детская обида. Он хмыкнул, нахмурился, но решил пока не цепляться. Он придвинул папку ближе и хлопнул по ней ладонью. — Вы знаете, в чем вас обвиняют? Набналина опустила взгляд на свои руки. Ногти у нее были коротко острижены и покрыты матовым черным лаком. Она провела большим пальцем по костяшке другого и тихо, с придыханием, рассмеялась. — Хи-хи, в чём-то кроме того, что я незаконно красивая и сексуальная? Она подняла глаза, и в них мелькнул лукавый, почти демонический огонек. Полицейский вспыхнул. Его щеки залила краска под стать его фиолетовыми прядям. Он резко выпрямился, и стул под ним жалобно скрипнул. — Не поясничай, — отрезал он, тыкая пальцем в папку. — В этой папке на тебя уже восемь заявлений. Он перелистнул страницу, демонстрируя плотные ряды текста, и его голос окреп, обрел уверенность. Он снова был неопытным, но решительным служителем закона. — А-а? — она театрально округлила глаза, прижав ладонь к груди, но в этом жесте не было испуга. Одна насмешка. — Всего восемь? Так мало. — Мало, много — это следствие разберется, — он с силой захлопнул папку, пыль в воздухе на мгновение завихрилась. — Что ты можешь сказать по существу в своё оправдание? Набналина медленно обвела взглядом комнату. Ее взгляд скользнул по диктофону, по грязному подоконнику, за которым серое небо спорило с дождем, и остановился на лице полицейского. Она смотрела так, будто видела его насквозь, читала его сомнения, его уязвимость, его желание казаться взрослее и жестче. И от этого взгляда ему стало неуютно. — Читайте мои блоги исключительно в «ИТД», — тихо, почти интимно, произнесла она, наклоняясь вперед. — И, может, именно тогда вы поймёте меня чуть лучше. Она откинулась на спинку стула, и в этот момент она вспомнила кое-что, уходя в себя. Для неё комната исчезла. Она видела себя не здесь. Она была в своей маленькой, заваленной подушками квартирке на шестом этаже, где вечно пахло старым чаем и бумагой. За окном — другой мир. Она сидела в плюшевом кресле, обхватив колени, и читала фолиант с гравюрами. На пожелтевших страницах рыцарь в потертых доспехах стоял перед драконом, изрыгающим пламя. Ради своей Дамы он пронзал чудовище, он вступал в бой с королями, он пил отравленное вино и падал с мостов. Все во имя любви. Набналина провела пальцем по иллюстрации, и на губах ее застыла мечтательная улыбка. В нашем мире, думала она, таких подвигов нет. Теперь нет драконов, нет колдунов. Только скука. Как же проверить на прочность рыцаря в мире банковских карт и нейросетей? И тут, как по волшебству, экран ее телефона, лежащего рядом с чашкой остывшего чая, загорелся. Значок уведомления. Парень. Тот самый, что слал ей стихи три недели подряд. Он писал, что задыхается без нее, что она — его воздух, его муза. Набналина лениво взяла телефон, ее бледные пальцы скользнули по стеклу. Она прочитала его слова: "Я готов на всё, слышишь? На всё, что угодно!" Она усмехнулась. Ее дыхание стало ровным, а в глазах заплясали холодные искры. Она напечатала ответ, и каждое слово давалось ей с удовольствием. «Ну тогда не знаю, укради, убей, как-то сымпровизируй», — ее большие пальцы летали над экраном. Набналина витала в мыслях: она представляла его смущенное лицо, бегающий взгляд, неуверенность. И от этой картинки ей становилось тепло. Текст складывался в песню. Она видела ритм, чувствовала его под кожей, как нервный тик. «Ведь у нас можно всё, кроме всего, что нельзя», — продолжила она, и в такт стучала ногой по паркету. — «Проехать 200 на красный по встречке, не тормозя. Ради забавы работать мошенником телефонным. Бюджет металлозавода запрятать в странах-офшорах. Просто сделай уже что-нибудь, Если ты любишь меня». Она отправила сообщение и закусила губу. Сердце ее билось ровно, но внутри нарастало предвкушение. Он писал ей тут же. Взволнованно, сбивчиво. А она отвечала. «Соверши преступление, — напечатала она, — И докажи серьезность своих чувств. Всё остальное для нас не имеет значения. И на другого я не поведусь». Она почти слышала, как он колеблется. Но она нажимала на воображаемые струны его души, и он плясал. «Необязательно воровать немецкую машину, — добавляла она, — Вполне достаточно украсть жвачку в магазине. Ведь дело не в деньгах. И я не манипулирую. С чего ты взял, что я тебя на что-то провоцирую?» Увидев его ответ, она написала последнее сообщение: «Ты не обязан драться в подворотне этой ночью. Но можешь, если захочешь. И я выберу того, кто хочет». Парень исчез. Через два дня по новостям сообщили, что неизвестный угнал инкассаторскую машину, попытался скрыться на красный свет по встречной полосе и врезался в столб. Водитель жив, но в тяжелом состоянии. Позже нашли его переписку с девушкой, имя которой — Набналина. — ...ешь? — голос полицейского прорвался сквозь ее воспоминания. Набналина моргнула. Комната обрела резкость. Зеленый бантик на ее голове дрогнул, когда она встряхнула головой. Полицейский смотрел на нее с откровенным недоумением и уже не скрываемым раздражением. — Ты слышишь меня? — повторил он, постучав по столу ручкой. Набналина посмотрела на него, и выражение ее лица стало нежным, почти ангельским. Она сложила руки на груди и чуть заметно улыбнулась. — Слышу, — ответила она мелодично. — Можете идти дальше. Я никуда не убегу. Она скрестила ноги под столом, и черная ткань платья мягко прошелестела. В ее глазах плясали чертики. Чистый омут смотрел на молодого полицейского из-под черных ресниц и улыбался.