Особенный человек

      У Брока всегда было до обидного мало своих вещей. Но те, что были — все исключительно особенные, штучные, выбранные с той же безошибочной интуицией, с какой он когда-то вербовал агентов. Чёрный, как вороново крыло, Dodge Challenger Hellcat дремал в тени навеса, раскалённый воздух дрожал над его капотом, а внутри, под идеальным глянцем, таились восемьсот семнадцать демонов, готовых сорваться с цепи по первому приказу. Хищная, мускулистая тварь, затаившаяся перед прыжком.       Совсем рядом, развёрнутая хищной мордой к океану, стояла ещё одна чёрная тень — Chevrolet Camaro, тачка Зимнего. Брок скользнул по ней равнодушным взглядом: хороша, спору нет, но сейчас всё его внимание, всё собственническое, почти болезненное удовольствие сосредоточилось на том, как его особенный человек трогает его особенную тачку.       Никому не было позволено трогать его вещи.       Но Зимний — другое дело. Он сам был его самой главной исключительной особенностью. И сколько бы лет ни прошло, Брок, кажется, никогда не перестанет восхищаться этим.       Сила и грация. Опасность.       Прошлая ночь всё ещё живёт в теле Брока. Под кожей. В мышцах. В тех местах, где Зимний держал слишком крепко, целовал слишком жадно и двигался так, будто действительно собирался забрать назад каждый проклятый день разлуки. Сейчас Брок рассеянно потирает ноющее запястье — там, где смыкалась бионическая рука, — и чувствует, как внутри сладко перекатывается тяжёлая, ленивая сытость. Тягучая истома вплавилась в кости, в самые глубокие волокна, и даже дыхание океана не в силах её остудить.       Он смотрит, как Барнс — раздетый до пояса, с бисеринками воды на загривке — намыливает чёрный бок «Хэллкэта», и память услужливо откатывается назад.       Прошлой ночью Брок вернулся далеко за полночь. Дом спал, вязкий и тёмный, пахнущий солью и старой древесиной. Он не стал зажигать свет — привычным маршрутом, на ощупь, миновал гостиную, скинул берцы у лестницы, зашвырнул пропылённую куртку на перила и сразу ушёл в душ. Мылся быстро, лишь бы смыть с себя все дни дороги — горячая вода хлестала по загривку, по затёкшим плечам, пар заволакивал маленькую ванную, и только когда с кожи ушла последняя чужеродная пыль, он выключил воду, наспех вытерся и босиком, ступая почти бесшумно, поднялся в спальню.       Барнс лежал на животе, распластавшись по диагонали кровати так, словно даже во сне занимал собой всё доступное пространство. Простыня сползла до поясницы, открывая взгляду широкую спину, лопатки, перекаты мышц, рассеянных серебром старых шрамов. Лунный свет падал из окна полосой прямо на него, и в этом холодном сиянии его бионическая рука мерцала глухо и матово — чёрное золото вибраниума, впитывало в себя всю тьму комнаты и отдавало её обратно лишь тонкими золотыми нитями по контурам пластин. Даже в полном покое, даже во сне она казалась живой — не металлом, а продолжением его тела, таким же смертоносным и прекрасным. Дышал он глубоко, размеренно, и Брок на мгновение просто замер в дверном проёме, чувствуя, как что-то в груди сжимается до сладкой боли.       Затем — одно текучее движение: колено на край матраса, вес осторожно сместился, рука легла на тёплое плечо.       Барнс проснулся мгновенно. Ни вздоха, ни испуганного рывка — просто тело под ладонью вдруг стало собранным, как взведённый курок, а в следующую секунду Брока уже сгребли, опрокинули на спину и придавили к матрасу всей мощью полусонного, но смертельно опасного зверя.       — Скотина ты, командир, — голос низкий, хриплый со сна, но в нём уже звенит узнавание. Могучие ручищи стиснули за плечи, за спину, грубо, жадно, почти сердито, будто Барнс хотел проверить — настоящий ли Брок, целый ли, тёплый ли, дышит ли. Рамлоу успел только коротко выдохнуть ему в шею, прежде чем хватка стала крепче, и где-то между лопаток сладко хрустнуло от этого слишком настоящего, слишком нужного давления.       Барнс пах домом. Сном. Тёплой кожей. Железом. Остатками дыма с гриля. Чистым бельём. Солью. Собой. Тем самым запахом, от которого у Брока всегда становилось меньше воздуха и больше голода.       — Почему не сказал, что едешь? — Барнс говорил в его висок, сонно щурился и тёрся носом о кожу почти по-звериному. Большой сердитый кот, который собирался царапаться, но вместо этого прижал к себе добычу. — Ты голодный? Там осталась пара стейков и бу…       — К чёрту бутерброды, — тихо прошептал Брок, накрывая его губы своими.       Слова растворились в жадном, голодном поцелуе, в котором не осталось места ни для приветствий, ни для светских любезностей — только семь дней разлуки, осевшие на языке горечью дорожной пыли. Барнс выдохнул в его рот что-то среднее между стоном и ругательством, и этого оказалось достаточно, чтобы у Брока перехватило дыхание, а по телу прокатилась горячая волна, вымывая остатки напряжения.       Руки уже жили своей жизнью — нахально, без спросу оглаживали всё, что под них попадалось: горячие бока, влажную после душа поясницу, ложбинку вдоль позвоночника, выступающие лопатки. Каждое прикосновение отдавалось электрическим импульсом — кожа к коже, жар к жару, — и Брок с восторгом чувствовал, как тело Зимнего отвечает незамедлительно, честно, без тени притворства: напрягается навстречу, трётся о ладони, требуя большего.       Он сжал его задницу — крепко, собственнически, сграбастав грубую ткань домашних штанов в кулак, — и Барнс рвано втянул носом воздух, царапнул зубами его нижнюю губу в ответ. Между ними не осталось и миллиметра. Бионическая рука легла на затылок, холодный металл сменился почти осязаемым теплом, когда пальцы сомкнулись на коротких волосах, фиксируя, удерживая и не давая отстраниться.       — Я голоден по-другому, — выдохнул Брок и, не разрывая крепкого захвата, откинул голову ровно настолько, чтобы увидеть его глаза: расширенные зрачки, почти полностью затопившие бледную радужку, припухшие губы, дикий, голодный отклик, отражавший его собственный.       — Заметно, — хрипло отозвался Барнс и толкнулся бёдрами вперёд, давая прочувствовать, что он и сам недалеко ушёл. — Семь дней, командир. Семь. Грёбаных. Дней.       И Брок, зарываясь лицом в изгиб его шеи, вдыхая родной запах — мыло, остатки машинного масла, тёплую кожу, — только и смог, что хрипло рассмеяться в яремную ямку:       — Знаю. Я их считал каждую грёбанную минуту.       А дальше был только жар. Брок и сам не заметил, в какой момент перестал дышать ровно — просто в какой-то миг осознал себя вдавленным в матрас всей этой горячей, требовательной тяжестью, и дурел от неё, дурел от того, как много весил Барнс, как плотно прижимал его к постели, не оставляя ни миллиметра свободы. Именно этого не хватало все семь дней. В вязкой темноте спальни, пахнущей ими, Зимний наконец позволил себе брать то, что считал безраздельно своим. Брок не запомнил последовательности — только вспышки: горячий рот на внутренней стороне бедра, металлические пальцы, удерживающие запястья над головой с почти нежной несокрушимостью, низкий, вибрирующий шёпот «За каждый день, командир», который вбивался в него с каждым движением. Он не знал, сколько это длилось — час, два, вечность. Знал только, что в какой-то момент мир свернулся в ослепительную точку, и его выгнуло с хриплым, сорванным стоном, а Барнс всё ещё двигался, всё ещё был голоден.       К утру в спальне пахло потом, солью, смятой простынёй и ими.       Брок лежал на животе, лицом в подушку, совершенно бесстыдно довольный и не собирающийся изображать, что способен двигаться. В комнате мутный предрассветный свет, вентилятор гонял тёплый воздух, где-то за окном шумел океан. Барнс лежал рядом, опираясь на локоть, и медленно, собственнически гладил его спину — металлические пластины давно нагрелись до температуры кожи. Кончики пальцев вычерчивали ленивые узоры вдоль позвоночника, и когда Брок скосил глаза, он увидел этот взгляд: тёмный, пристальный, всё ещё неутолённый. Зимний смотрел на него, как смотрит хищник, который откусил первый кусок и понял, что голоден сильнее прежнего. Он не насытился. Он только раздразнил аппетит.       — Спи, — выдохнул тогда Брок, чувствуя, как губы сами расползаются в усмешке.       Барнс наклонился и прикусил ему загривок — не больно, но многообещающе.       Теперь, под палящим полуденным солнцем, Брок снова чувствует это кожей. Зимний стоит к нему спиной, раздетый до пояса, и в каждом его движении — та же неутолённая жажда, что не давала ему уснуть под утро.       Он смывает пену с крыши тачки — струя разбивается о лобовое стекло, потоки стекают вниз, превращая чёрный металл в жидкое зеркало. Солнечные зайчики вспыхивают и гаснут в воде, бионическая рука ловит блики, отбрасывает их на мокрый капот, на стены, на лицо Брока, и тот жмурится, но взгляда не отводит. Движения Барнса плавные, грациозные, каждое наполнено тихой, уверенной силой — той самой, от которой у Брока до сих пор перехватывает дыхание. Его особенный человек чертовски опасен, смертоноснее Брок не знает никого, и именно это будоражит кровь — сколько бы лет ни прошло, он не устанет хотеть эту опасность.       Он делает вид, что смотрит на океан, лениво катящий волны за линией участка. Тёмные авиаторы скрывают направление взгляда, и со стороны может показаться, что Брок разморён жарой и безразличен ко всему. Но он уверен — Зимний в курсе. Даже стоя спиной, даже небрежно стряхивая густую пену с босой ступни, его особенный человек прекрасно знает, куда именно устремлён этот жадный, голодный взгляд. Зимний всегда знает.       Он медленно выпрямляется. Откладывает губку на край ведра — без шума, мягко, почти лениво. И разворачивается — плавно, всем телом, как хищник, почуявший добычу. Капли воды срываются с его плеч, летят в стороны, а Брок уже не дышит.       Их взгляды встречаются. На губах Зимнего играет та самая, едва заметная ухмылка — ленивая, понимающая, — от которой у Брока пересыхает во рту, а внутри всё скручивается тугим, горячим узлом.       — Нравится вид, командир? — голос низкий, с хрипотцой, и он прокатывается по телу Брока горячей волной, оседая где-то внизу живота тяжёлым, пульсирующим жаром. Брок медленно ставит стакан на землю. Стекло глухо стукает о камень. Он поднимается — неспешно, лениво, заставляя себя двигаться плавно, хотя сердце уже колотится о рёбра, а пульс отдаётся в горле.       — Более чем.       Он подходит ближе, хрустя гравием, и воздух между ними сгущается, становится вязким, как патока. От Барнса пахнет солнцем, мыльной пеной, разогретой кожей и чем-то ещё — чем-то острым, металлическим, как озон перед грозой. Тем самым запахом, от которого инстинкты вопят «опасность», а тело отвечает «да, чёрт возьми».       Расстояние между ними сокращается до нуля. Ладонь Брока ложится на мокрый загривок, сжимает короткие волосы у корней, заставляя Барнса чуть запрокинуть голову. Тот не сопротивляется — только ухмылка становится шире, а зрачки расползаются по радужке тёмным, голодным предвкушением. Брок целует его — не нежно, не ласково: жадно, глубоко, проталкивая язык в горячий рот. И Барнс отвечает с той же голодной готовностью, что и ночью, и от этой отзывчивости у Брока напрочь сносит крышу. Бионическая рука ложится на поясницу, человеческая — на затылок, и Барнс притискивает его к себе с такой силой, что воздух вышибает из лёгких.       Шаг. Другой. Зимний поддаётся, отступает, пока не упирается задницей в горячий капот «Хэллкэта». Мокрый металл скрипит под его кожей, и Барнс рвано выдыхает в поцелуй, запрокидывая голову, открывая шею — сильную, беззащитную, с бьющейся жилкой. Брок ведёт по ней языком, чувствуя пульс — частый, глубокий, — и стягивает с него джинсы одним грубым, нетерпеливым движением. Влажная ткань сползает по мускулистым бёдрам, падает на бетон, и Зимний остаётся перед ним обнажённый, мокрый, блестящий на солнце, прижатый спиной к чёрному глянцу.       Они трахаются прямо тут, на капоте адской кошки. Не осторожничая и не нежничая, потому что Зимний именно так и любит. Он обхватывает Брока ногами, притягивает ближе, и каждый сильный толчок вырывает из его горла глухой, рычащий звук.       Брок двигается ритмично, глубоко, чувствуя, как тело Барнса сжимается вокруг него, как мышцы на бёдрах напрягаются, как пятки упираются ему в поясницу, задавая темп. Мокрый металл под ними поскрипывает в такт, и этот звук — тихий, ритмичный — сливается с их дыханием, с влажными шлепками кожи о кожу. Пахнет солью, мылом, разогретым маслом и сексом — их общим запахом, плотным и пьянящим.       — Глубже, — выдыхает Барнс, и в его голосе больше нет ни насмешки, ни вызова — только голая, неприкрытая потребность.       Брок подчиняется. Входит до упора, замедляется, чтобы прочувствовать, как член растягивает его до предела, как пульсирует внутри, и Барнс всхлипывает сквозь зубы — не больно, а так, как всхлипывают, когда удовольствия слишком много. Брок тянется к нему, целует в уголок рта, в скулу, в висок — мягко, почти благоговейно, — не прекращая двигаться. Этот контраст между грубыми толчками и нежными поцелуями сводит с ума их обоих.       Он обхватывает член Барнса, двигает в такт, и тот вжимается в него до предела — грудью, животом, бёдрами, — будто пытается врасти, слиться, исчезнуть в нём без остатка. Бионическая рука закинута на плечо, человеческая вцепилась в задницу Брока, направляя, требуя глубже. Барнс не стонет — выдыхает рвано, горячо, прямо в ямку над ключицей, и каждое движение внутри него отдаётся такой тугой, влажной теснотой, что у Брока звенит в голове. Солнечные зайчики мечутся по бионике, по их сплетённым телам, а в отражении капота — единый силуэт, смазанный жарой и движением. Мышцы Барнса сжимаются вокруг члена — раз, другой, третий, — и Брок чувствует, как его затягивает глубже, как не остаётся ни миллиметра свободы, ни единого зазора между ними. От этого принятия, от этого жадного, всепоглощающего «да» у него темнеет перед глазами.       Барнс кончает первым — с низким, протяжным стоном, разливаясь удовольствием по собственному животу, по кулаку Брока, по чёрному глянцу под собой. Его тело сжимается вокруг члена, и этого хватает, чтобы Брока накрыло следом. Он вбивается до упора и замирает, чувствуя, как сперма заполняет Барнса, как собственные мышцы сводит сладкой судорогой, как мир на секунду гаснет и вспыхивает снова.       Барнс лежит на капоте, дышит часто и рвано, и солнце сушит воду, пот и сперму на его коже. Брок стоит между его разведённых ног, не спешит выходить — вместо этого сыто, ласково улыбается, ведёт горячими ладонями по расслабленным бёдрам и откровенно любуется.       — Хорошо, что тачка крепкая, — бормочет Барнс хрипло.       Брок фыркает, и только потом ловит его взгляд — серо-голубые глаза всё ещё с расширенными зрачками, но уже сытые, довольные, ленивые.       — Я тебя люблю, — говорит он просто, без пафоса, как констатируют факт.       Барнс моргает, и на секунду в его взгляде мелькает что-то незащищённое, что-то, что он не показывает никому и никогда. Потом ухмыляется — всё той же ленивой, понимающей ухмылкой — и тянет Брока за загривок ближе, чтобы поцеловать.       — Я в курсе, командир.