Брат

Они пришли через стену. Сначала проход в Выручай-комнате был узкий, как горло бутылки, и оттуда, из темноты, тянуло сыростью и чужим домом — Кабаньей головой, козлом, пролитым много лет назад элем. Потом проход стал шире, и из него повалили люди. Свои. Джордж стоял у портрета и принимал их по одному, за локоть, и каждого узнавал на ощупь раньше, чем при свете: Кингсли, Люпин, мама с папой. Народу набилось столько, что Выручай-комната раздалась вширь, выкатила из стен новые гамаки, новые полки, и всё равно было тесно, и всё равно прибывали. Фреда он нашёл сразу. Это даже не было поиском — так, поворот головы. Фред стоял у другого края прохода и точно так же принимал людей за локоть, и когда они встретились глазами через всю эту галдящую, перепуганную толпу, ни один не помахал и не крикнул. Просто кивнули друг другу. Здесь. На месте. Как всегда. — Распределяемся! — гремело откуда-то от центра, не их голос, чей-то взрослый. — По этажам, по парам, не растягиваться! По парам. Джордж усмехнулся про себя. Им с Фредом эту команду можно было не давать — они родились по паре и до сих пор по ней ходили, ели, торговали, врали учителям и считали выручку. «Не растягиваться» — это вообще не про них. Их растянуть нельзя. Можно только разорвать, а это другое. Их поставили наверх. Переходы, галереи, всё, что выше третьего этажа, — следить за окнами и сбрасывать вниз всё, что полезет по стенам. Хорошая работа. Высокая. С неё было видно небо, и Джордж любил, когда видно небо, — внизу, в подземельях, в тесноте, у него всегда делалось так, будто кто-то клал ему ладонь на грудь и легонько давил. Они поднялись по лестнице вдвоём, обогнав свою группу, — выгадали минуту, пока остальные возились с заклинаниями на нижних окнах. На переходе между башнями было пусто, и пахло холодным камнем, и было видно, как внизу, во дворе, расставляют людей, а наверху, на зубцах Астрономической башни, незнакомцы в дорожных мантиях уже тянули палочки в небо. Купол ставили долго. Джордж смотрел, как он растёт — от Астрономической башни, от выщербленных зубцов, где стояли в ряд те самые люди в дорожных мантиях. Заклинание выходило из них тонкими нитями, белёсыми, они сходились над замком, наползали друг на друга, и постепенно над Хогвартсом легла плёнка. Светлая. Дрожащая. Будто кто-то натянул мыльный пузырь на самый верх мира и теперь следил, чтобы он не лопнул раньше времени. Смеркалось. — Эй, Джордж! — Да, Фред? Они сидели на парапете перехода между башнями, спустив ноги наружу, над двором. Низко уже было нельзя — внизу строились, расставляли людей по нишам, перетаскивали что-то тяжёлое и звякающее. Здесь, наверху, их пока никто не гнал. Фред болтал ногой. У него развязался шнурок, и Джордж отметил это машинально, как отмечал всё, что было на Фреде, потому что всё, что было на Фреде, в каком-то смысле было и в нём. — Знаешь, что сказал мне Рон сегодня? — Что он задушит эту змеюку голыми руками? Фред коротко хохотнул через нос. — Я надеюсь, он про Нагайну? — Я надеюсь, он не про Нагайну, — сказал Джордж. — Наш братик уже такой взрослый. Они помолчали. Внизу кто-то уронил что-то железное, и звук покатился по двору, отскакивая от стен. Никто не выругался. Это было странно — обычно, когда роняешь железное, кто-нибудь да выругается. А тут все берегли слова, будто их выдали на вечер по счёту. Внизу, у дальней стены двора, Джордж разглядел своих. Мать — по тому, как она держала спину, прямо, слишком прямо. Отца — рядом, на полшага впереди, по тому, как он всегда вставал, когда было страшно. И ещё одного, чуть в стороне, в очках, в новенькой с иголочки боевой мантии, нелепо новенькой среди всех этих обтрёпанных, — и Джордж не сразу поверил, а поверив, толкнул бы Фреда локтем, если б они не сидели и так плечом к плечу. — Перси пришёл, — сказал он. — Видел, — сказал Фред. — Он со мной говорил. — Ты с ним говорил? — Я сказал, что он шутит впервые с тех пор, как ему стукнуло… сколько ему там стукнуло, когда он перестал. — Фред пожал плечом. — Он смеялся. По-настоящему. Дурак. Джордж посмотрел на брата. Что-то в этом было — что Перси, три года проходивший с лицом, будто проглотил линейку, сегодня смеялся над шуткой Фреда. Будто мир, чтобы кончиться правильно, должен был сначала собрать всех обратно. Сложить семью до полного комплекта. Поставить последнюю фигуру на доску — а уж потом смахнуть всё разом. Джордж отогнал и эту мысль тоже. Он сегодня только и делал, что отгонял мысли. Их налетало много, и все были одной породы. Он задрал голову. Плёнка над замком ещё подрагивала там, где её дотягивали последние нити с башни. По краям она была плотнее, в середине — тоньше, и сквозь тонкое место просвечивало небо, серое, уже не дневное. — Сколько нам ещё ждать? — спросил Фред. — Наверное, целую вечность… — Джордж считал на пальцах, не глядя на пальцы. — Пока они уничтожат те два крестража, пока найдут змеюку, пока разберутся с… Он не договорил. — С? — сказал Фред. Джордж не ответил. Они оба посмотрели в небо. Там, после «с», стояло слово, которое ни один из них не собирался произносить вслух, потому что произнести его означало бы согласиться, что оно вообще существует. Что после всех крестражей, после змеи, после беготни по лесам и палаткам есть ещё одно дело, и у этого дела одно имя, и оно короче всех остальных. Лучше было держать его за зубами. Лучше было смотреть, как смыкается купол. Смеркалось всё быстрее. — Всё-таки завидую сейчас Поттеру, — сказал Фред. Не вопросом — но и не до конца утверждением. Так он говорил, когда хотел, чтобы Джордж достроил мысль за него. Они часто доканчивали друг друга. Это экономило время. — Если умрёт — то героем, — сказал Джордж. — Если выживет — станет супергероем. — Ну, что-то такое, да. Они загадочно переглянулись. У них это получалось само — переглянуться так, будто между ними только что прошла целая шутка, которой никто, кроме них, не слышал. Иногда шутки и правда не было. Иногда был просто взгляд, и его хватало. На самом деле они Поттеру не завидовали. Это была одна из тех вещей, которые говоришь, чтобы не говорить настоящее. Завидовать Гарри — всё равно что завидовать человеку, которому достался самый большой кусок на поминках. Джордж не хотел быть героем. И супергероем не хотел. Джордж хотел дожить до утра, открыть точку в Хогсмиде, состариться рядом с этим вот оттопыренным ухом — и всё. Весь его список желаний помещался в одну строчку, и в этой строчке не было ни одного громкого слова. Геройство — это для тех, у кого нет зеркала, в которое надо вернуться целым. А у Джорджа зеркало было, и оно сидело рядом и болтало ногой с развязанным шнурком, и ради того, чтобы оно и дальше болтало ногой, Джордж был готов проиграть Поттеру все заголовки «Пророка» разом. Но вслух про это не говорят. Вслух — про зависть. Так безопаснее. Внизу строй сдвинулся. Кто-то проводил по двору цепочку младших — совсем мелких, второкурсников, наверное, — к выходу, в подземный ход. Один из мальчишек оглядывался на ходу, всё оглядывался, будто хотел запомнить двор, и его дёргали за рукав, чтобы шёл. Джордж проводил его глазами. Он не помнил этого мальчика. Через год, через два — если будет год и два — этот мальчик станет высоким, обзаведётся голосом, будет, может, держать в руках что-нибудь поважнее своего рукава. А может, и нет. Джордж отвернулся обратно к небу. — Ты не умрёшь сегодня, Фред, — сказал он. Сказал спокойно. Как говорят: дождя сегодня не будет. Как утверждают факт, который не обсуждается, потому что обсуждать его — дурной тон. — Хочешь поспорим? — тут же отозвался Фред. Вот это уже было совершенно по-фредовски. Джордж впервые за весь этот длинный, мутный день поймал себя на том, что дышит ровно. Спор. Хорошо. Спор он умел. Спор был территорией, на которой они стояли твёрдо, оба, всю жизнь. — Слушай, ну если проспоришь — будешь должен мне авторство блевательных батончиков. — Слушай, но если я умру, — Фред сказал это легко, перекатил во рту, как леденец, — ты можешь посмертно называть все свои изобретения моим именем. Удвоишь продажи. — Тебе противопоказано умирать. — Кто сказал? — Ли Джордан. На третьем курсе. Когда ты спёр у него два кната, чтобы купить миссис Норрис умиротворяющий бальзам. Фред расхохотался — по-настоящему, запрокинув голову, и в этом смехе на секунду не было ни купола, ни двора, ни слова после «с». Джордж помнил тот случай так, будто это было вчера. Кошка завхоза тогда сожрала что-то на кухне и три дня ходила по замку, шипя на собственную тень, и Филч таскался за ней с лампой, и весь третий курс ставил на то, сдохнет она или нет. Фред поставил на «выживет». И, чтобы выиграть, выкрал у Ли два кната, купил у старшекурсника пузырёк бальзама, развёл его в блюдце с молоком и сам, лично, под носом у Филча подсунул блюдце под лестницу. Кошка выжила. Фред забрал банк. Ли неделю не разговаривал с ним из принципа, а потом простил, потому что на Фреда нельзя было долго злиться — это было физически невозможно, как невозможно долго злиться на погоду. — Слушай, ну не всему, что из его рта вылетает, стоит верить, — отсмеявшись, сказал Фред. — Тебе вот он однажды смерти пожелал. — Слушай, ну если бы он решил пустить моё эссе по трансфигурации на корм пикси, потому что забыл заклинание, я бы ему тоже смерти пожелал. Он так старался. Впервые в жизни, кстати. Это была правда. Ли действительно старался — в кои-то веки, — и действительно всё испортил, и за это получил от Джорджа пожелание долгой и мучительной смерти прямо на уроке, за что они оба схлопотали по взысканию. Хорошие были взыскания. Они мыли кубки в Зале Славы и сочиняли подписи к старым наградам — кому за что: «За самый длинный нос», «За измену делу пикси», «Посмертно — за глупость». Тогда «посмертно» было смешным словом. Просто словом. Из тех, что вставляешь в подпись под медалью, чтобы вышло потешнее. — Когда это кончится, — сказал Фред, и сказал так, будто продолжал разговор, которого они вслух не вели, но который шёл между ними всё равно, как ток по проводу, — откроем вторую точку. В Хогсмиде. Прямо под носом у Кабаньей головы, чтобы старик локти кусал. — Аренда там зверская. — Аренда там зверская, потому что туда никто не суётся, потому что война. А мы сунемся первыми, после войны, по старой цене, и через год эта улица будет наша. Джордж кивнул. Он это уже видел — так же ясно, как сейчас видел купол. Витрина в Хогсмиде. Над дверью — две буквы, «У» и «У», и фейерверк, который сам собой складывает «Уизли» по вечерам, и очередь школьников в выходной. Сова на жалованье. Может, ещё точка — в Косом, побольше, с лабораторией наверху, чтобы не взрывать товар прямо в зале. Они это обсуждали уже тысячу раз, в темноте, лёжа валетом на узких койках над магазином, перекидывая планы туда-сюда, как мяч. У них всегда был следующий год. Сколько Джордж себя помнил, у них всегда был расписан следующий год, и через год — ещё один, и так до седых волос, до той самой старости, в которой они оба будут продавать навозные бомбы внукам и врать, что в их время бомбы воняли крепче. — И возьмём Ли на радио, — добавил Фред. — Он же всё равно ничего больше не умеет. — Он умеет желать людям смерти. — Вот именно. Идеальный диктор. Они тихо засмеялись — Фред на полтакта раньше, Джордж следом. Внизу никто не выругался на их смех, хотя смех в такой вечер был, наверное, неуместен. Но им всегда сходило с рук неуместное. Это был их главный товар — неуместность. Они торговали ею с одиннадцати лет и ни разу не прогорели. Джордж посмотрел на брата сбоку. У Фреда на скуле была царапина — где-то успел, пока добирались. Несвежая уже, подсохшая. Джордж хотел сказать про неё что-то, но не сказал. Слов на вечер выдали по счёту, он же помнил. В дверях за их спинами появилась Тонкс. Она была бледная, с кругами под глазами, в чужой будто бы мантии — слишком большой в плечах. Волосы у неё были тусклого мышиного цвета, без всякого цвета, какие бывали, только когда ей было очень плохо или очень страшно. Она прислонилась к косяку и сложила руки на груди. — О чём воркуете? Они обернулись одновременно — так, что Тонкс на секунду сбилась, как всегда сбивались люди, впервые увидев их вдвоём. — О том, что мир несправедлив и нам никогда не повернуть время вспять, — сказали они в унисон, драматично, в две глотки. — А всё потому что надо было брать нас с собой в Отдел тайн. Может, маховики были бы в безопасности, Нимфадорочка. Тонкс нервно улыбнулась. Это была не настоящая её улыбка — настоящая у неё была кривая и широкая, на пол-лица. А эта вышла короткая, будто она боялась, что если растянет губы шире, то они задрожат. — Ну вы черти, — сказала она. — Вам совсем не страшно? Джордж встал. Спрыгнул с парапета на каменный пол перехода и сделал шаг вперёд, к ней. — Мне будет страшно, какие заголовки придумает «Пророк», если мы наконец победим, — сказал он. — «Тот-Кого-Нельзя-Убивать — умер»? — Не «если», а «когда»! — подхватил Фред, не вставая. — Мне кажется, нам точно надо победить. Потому что я не переживу смотреть на несуразный заголовок «Мальчик-Который-Выжил умер». Тонкс нервно засмеялась. И улыбнулась — теперь уже как-то печально, как будто хотела запомнить их лица и их шутки. Джордж увидел это и отвёл глаза. Он не любил, когда на них так смотрели. — Я боюсь, вам нельзя выживать, — сказала Тонкс. Тепло в голосе было не к месту. — Как представлю, что вы придёте к нам в гости и начнёте пичкать Тедди своими вредилками… — Ну давай мы выживем, — сказал Фред, — а потом ты нас лично закопаешь. Тонкс открыла рот — то ли ответить, то ли засмеяться снова, — но не успела. — Тонкс!! — голос Кингсли позвал снизу, со ступеней Астрономической башни. Низкий, раскатистый. Он перекрыл двор разом, как накрывают ладонью свечу. Тонкс вздрогнула. Джордж и сам не заметил, как снова очутился у парапета, плечом к брату, — будто на голос Кингсли их обоих стянуло друг к другу. Фред с Джорджем переглянулись. Фред прочитал по губам у Джорджа: «боится». И оба улыбнулись — почти. Потому что обычно тут была шутка наготове: волосы у Тонкс всегда краснели, когда она слышала своё полное имя, и они оба это знали, и оба ждали красного. Полное имя её бесило. На «Нимфадору» она вспыхивала за полсекунды — это был верный фокус, они проверяли его не раз. А тут волосы остались мышиными. И дело было не в имени. Джордж это понял раньше, чем успел подумать. Кингсли позвал её не «Нимфадора». Кингсли позвал её просто — Тонкс. И она побледнела ещё на тон, и руки у неё дрогнули, и Джордж вдруг увидел: она боится не за своё имя. Она боится за того, кто остался дома. За Тедди. За Люпина, которого где-то в этом замке тоже расставляют по нише, как расставили всех остальных. Она пришла сюда наверх не воркование их слушать. Она пришла попрощаться с кем-то, а попалась на них. Фред сглотнул. Джордж услышал, как тот сглотнул, — рядом, у самого плеча. И что-то в этом звуке было не так. Слишком громко для пустого горла. Тонкс кивнула им — коротко, словно извиняясь, — и пошла вниз, на голос, и мышиные её волосы скрылись в проёме, и шаги её застучали по винтовой лестнице, всё тише, всё дальше. Они остались вдвоём. Двор под ними почти затих. Купол смыкался — последняя нить с башни дотянулась до середины, до тонкого места, и плёнка наконец сошлась вся, целиком, от края до края, ровная, дрожащая. Светлая. Над ней начинали собираться облака. Не настоящие — или настоящие, кто их разберёт, — но тёмные, и они наползали на купол сверху, как наползает грязная вода на чистое стекло. Темнело. Джордж снова поймал себя на старой привычке — считать в брате то, что отличало его от самого. Раньше отличий было раз-два и обчёлся, и каждое — на вес золота. Теперь одно прибавилось, и не на вес золота, а так. У Джорджа слева, где было ухо, теперь была гладкая кожа и тишина — с лета, с той ночи в небе, когда заклинание срезало ему ухо начисто. Война уже взяла своё, малое, в задаток. С этой стороны Джордж больше не был отражением. С этой стороны он был — он сам. Остальное он считал по привычке. У Фреда веснушка под нижней губой, одна, тёмная, которой у Джорджа не было. Фред, когда нервничал, ковырял заусенец на большом пальце, и сейчас ковырял. Фред грыз лакрицу слева, а Джордж справа. Фред подписывался с нажимом, продавливал пергамент насквозь, и в их общих письмах домой по обороту всегда было видно, где кончился Джордж и начался Фред. Фред смеялся на полтакта раньше — всегда, сколько Джордж себя помнил, брат успевал засмеяться первым, и Джордж подхватывал, и со стороны казалось, что они смеются вместе, но Джордж-то знал: он всегда вторым. Всю жизнь — вторым. На полтакта. Этих отличий было — пересчитать по пальцам одной руки, и Джордж их пересчитывал, как скупец монеты, потому что больше у него ничего своего и не было. Всё остальное было общее. Лицо — общее. Голос — общий, их и мать по голосу не различала. Магазин — общий, до последнего кната в кассе. Даже Анджелина одно время была почти общая — пока Фред не разобрался, что она его. Они делили всё — кроме веснушки, полутакта и теперь вот этой тишины слева, в которую Фреду было не дотянуться. И вот сейчас, в темноте, под затягивающимся куполом, Джордж считал в брате эти крохи — и понимал, что считает их зачем-то наперёд. Будто складывает в карман. Будто берёт с собой. Он отогнал эту мысль. Мысль не отогналась. — Знаешь, Джордж, — сказал Фред. Он сказал это не так, как говорил всё остальное. Без разгона. Без той ноты, на которой обычно начиналась шутка. Джордж это услышал сразу — он всегда слышал брата раньше, чем тот заканчивал, — и обернулся. — Да, Фред? Фред смотрел не на него. Фред смотрел в купол, в тонкое место, которого больше не было, потому что тонкое место затянуло вместе со всем остальным. — Я люблю тебя. Джордж посмотрел на него как на полоумного. Потому что — что это вообще? Фред любил мучить Перси: подкладывать ему в портфель навозные бомбы, передразнивать его голос, доводить до того багрового оттенка, который у Перси заменял слёзы. Фред любил подшучивать над Роном — беззлобно, по-братски, до белого каления. Фред любил лакричные палочки и грыз их так, что чернели зубы. Фред любил Анджелину — это было ясно всякому, у кого были глаза, всякому, кроме самого Фреда, который выяснял это мучительно и долго, как теорему. Фред любил много чего и многих. Но никак не брата-близнеца. Потому что невозможно любить зеркало. Невозможно смотреть в отражение и любить его. Его можно принимать. Его можно уважать. Его можно видеть. С ним можно сделать что угодно, потому что оно твоё отражение и оно всегда есть. Никуда не исчезает. Улыбается, когда улыбаешься ты. Смеётся, когда смеёшься ты. Заканчивает, когда начинаешь ты. Зеркалу не говорят «я люблю тебя» — это всё равно что сказать это своей руке, своему отражению в стекле, своему собственному дыханию. Это даже не нежность. Это просто факт устройства мира. Левое и правое. Вдох и выдох. Фред и Джордж. Джордж пару раз моргнул. И снова посмотрел на небо. Облака затягивали купол. Тьма надвигалась. Где-то очень далеко, за стенами, за озером, что-то ухнуло — глухо, как падает в землю мешок с песком. Один раз. Потом тишина. Потом ещё раз, ближе. Джордж глубоко вдохнул полную грудь воздуха и зарылся рукой в свои волосы, как будто размышляя над ответом, которого вроде бы и не требовалось. Ответ был не нужен. В том-то и дело. Фред знал, что Джордж его любит, ровно так же, как знал, что у него самого две руки, — это не сообщают, это просто есть. И всё-таки Фред сказал. Вслух. А значит, было зачем. И Джордж понял, зачем, и от этого понимания у него стало холодно где-то под горлом, в том самом месте, где у Фреда минуту назад так громко сглотнулось. Нельзя было отвечать всерьёз. Ответить всерьёз — значило бы согласиться. Значило бы признать, что они тут прощаются. А они не прощались. Они спорили на авторство батончиков. Они придумывали заголовки. Они тянули время, как тянули его всю жизнь — болтовнёй, потому что пока болтаешь, ничего не кончается. — Что ж, — сказал Джордж. Он надавил на следующее слово. — Не думал, что мне когда-нибудь придётся говорить это парню. А уж тем более своему брату-близнецу. Но — Купол лопнул. Не звук — удар. Будто кто-то провёл ногтем по всему небу разом. Плёнка пошла трещиной от края до края, и трещина была белая, слишком белая, как след от заклинания, которому больше нечего держать. Облака над ней ринулись вниз, в прореху, и свет — последний серый дневной свет — выдавило прочь, как воздух из лопнувшего пузыря. Внизу закричали. Потом закричали ближе. Джордж так и стоял с рукой в волосах. Воздух, который он набрал, чтобы договорить, вышел сам, коротко. Слово осталось внутри. «Но» повисло в горле и не пошло дальше. Фред уже не смотрел на него. Фред смотрел вниз, во двор, где между погасших факелов побежали тени — много, слишком много, и тени лились в ворота, в проломы, отовсюду, и лицо у Фреда было не как у того, кто минуту назад грыз воображаемую лакричную палочку. Лицо у Фреда было собранное. Взрослое. Джордж такого лица у своего зеркала почти не видел. — Потом доскажешь, — сказал Фред. — Ага, — сказал Джордж. Они не доспорили, кто кому должен авторство батончиков. Не доспорили про Ли Джордана, про два кната, про кошку, выжившую назло Филчу. Не доспорили вообще ничего. Все нитки, которые они тянули весь этот вечер, чтобы оттянуть слово после «с», лопнули разом, вместе с куполом, и слово это теперь шло по двору снизу, без имени, потому что имени ему и не надо было. Джордж вытащил палочку. Рука была твёрдая. Он отметил это с каким-то отстранённым удивлением — рука твёрдая, надо же. Фред уже бежал к лестнице — через две ступени, как бегал всегда, как бегали они оба, потому что и бегать они выучились в один и тот же месяц одного и того же года и с тех пор делали это одинаково. Сверху, со стороны Астрономической башни, ещё было слышно, как кричит Кингсли, и как кто-то отвечает ему, и был среди голосов один высокий, сорванный — и он звал кого-то по имени. Джордж на бегу подумал — на одну долю секунды, на полступеньки, — что надо было всё-таки ответить. Не «потом». Сейчас. Пока Фред ещё сидел на парапете, пока купол ещё держал небо, пока слово после «с» оставалось только словом. Надо было сказать. Это было легко. Это было «я тоже», всего два слова, короче даже, чем имя того, кто шёл к ним по двору. Джордж побежал за братом. Потом.