Преступление и наказание

The Stooges – I Wanna Be Your Dog

Произнесите про себя имя “Шейн Холландер” и хорошенько задумайтесь, какой образ всплывает у вас в голове. Наверное, образ молодого парня в синем хоккейном шлеме с номером 24. Серьезный, устремленный взгляд – в нем ничего кроме сосредоточенного ожидания и бесперебойного мыслительного процесса. Он до миллиметров расстояния и долей градуса углов продумывает свои пасы в следующей игре – перед глазами наверняка проносятся пунктирные траектории движения шайбы и математические формулы. В этом взгляде нет ни толики сомнения; он точно знает, что будет делать. Или, возможно, другой его образ: тот, который он примеряет на себя, когда дает интервью после игры. Руки скрещены на груди, и в этой позе нет скованности или желания отгородиться, как порой трактуют её с языка тела: напротив, он излучает спокойную уверенность и деликатную, не кричающую, но завораживающую силу. Он скромен, но при этом не прибедняется, честен и прямолинеен, но не дерзок. Он называет вещи своими именами и делает это красиво и невозмутимо. Четкая речь, голос, балансирующий между мягкой интонацией и строгой – ровно посередине. Да, в любом из своих амплуа он чертовски хорош. Он знает это, но не выставляет напоказ. Ему не за чем. Все эти образы ему шли, но лиц у Шейна Холландера было многим больше, и львиная доля из них оставалась за кулисами его спортивной карьеры. Видел их только Илья, и некоторые, самые невинные – его собственные родители, Юна и Дэвид. Илья при виде него неизменно истекал слюной, как бешеная бездомная собака. Гав, блядь. Про Шейна говорили: “у него высочайший хоккейный IQ”; IQ Ильи же рядом с ним падал до уровня неандертальца или, в лучшем случае, одного из представителей дома Габсбургов, чьи интеллектуальные способности были необратимо покалечены опытом многопоколенного инцеста. Но это было даже приятно, ведь так бывает только рядом с теми, в кого по-настоящему влюблен. Это, кстати, было отличительной особенностью всего контекста их отношений: любовь, как нечто глубокое и устойчивое, с годами только крепла, а влюбленность при этом – которой свойственно постепенно растворяться под влиянием скучного, ежедневного домашнего быта – на удивление никуда не девалась. Влюбленность росла в хорошо удобренной почве, и заботился об этом, как правило, Шейн, теми методами, которые сам считал нужными. Их было много: проснуться утром и первым делом проверить, насколько сильно у Ильи стоит, чтобы разбудить его нежным минетом; ложиться перед ним на кровать или диван полностью обнаженным, раздвигать ноги, показывая себя между ягодиц, но не давать к себе прикасаться; завязывать Илье руки и глаза и подолгу гладить его обнаженный живот, но намеренно обходить область лобка, чтобы он от изнеможения и желания начал скулить и виться всем телом, пытаясь освободить запястья от узла шелкового галстука (его любимого для официальных мероприятий); либо, наоборот, не давать Илье дней пять, чтоб тот изнылся от боли в яйцах, трещащих от накопленной спермы. Итог был один: Шейн, когда считал нужным, будто произносил “фас”; Илья подрывался с места, впечатывал Холландера в ближайшую подвернувшуюся поверхность и трахал так, что тот еще несколько дней ходил вразвалочку, как ковбой после неудачного родео. Илья Розанов был его ручным псом, и всем это приходилось по нраву. В глубине души он был человеком глубоко зависимым, хоть и не подавал виду. Зависел он от многого: например, от общественного одобрения, к которому его тянуло вследствие патологического нарциссизма; или от курения, без которого он себя не представлял, хоть и регулярно получал за это выговор от тренера (его бесило не столько то, что Илья своими руками гробит свое здоровье, а то, что после него в пропитавшейся насквозь потом раздевалке воняет еще и табаком, как в дешевом придорожном блядюжнике). Но зависимость, если постараться, можно направить и в конструктивное русло, поэтому быть зависимым от Шейна – это как обнулить все вместе взятые вредные привычки. Все в плюсе. Поэтому лиц у Ильи Розанова тоже было много: на льду он был быстрым, как молния, ебнутым на всю голову, агрессивным бомбардировщиком, на интервью – острым на язык, порой нахальным, харизматичным капитаном; в спальне рядом с Шейном мог становиться послушной секс-куклой, с которой можно делать все, что только захочется. О своих идеях Шейн не предупреждал – ставил непосредственно перед фактом. – Я знаю, что ты очень сильно меня любишь, – сказал он спокойно, накручивая на кончик пальца одну из кудряшек на виске Ильи. Запретное действие: Розанов, сам не зная отчего, сыпался от таких прикосновений и терял последние крохи устойчивости и гордости. – Но, знаешь, иногда задумываюсь, сколько баб ты до меня перетрахал, и становится мерзко. И грустно. – Мне напомнить про Роуз Лэндри? – Тихо, – шепнул Шейн и приложил к губам Ильи указательный палец. – Сейчас я говорю. Говорил он, впрочем, недолго: краем глаза Илья заметил, что свободной рукой он держит черный кожаный собачий ошейник с блестящими металлическими шипами и пристегнутой к нему длинной цепочкой. – Что это за… – Тихо же, говорю тебе, – сказал Шейн немного строже. – Мы с тобой сегодня поиграем в игру. Ты будешь носить ошейник и выполнять каждую команду, которую я тебя попрошу. Хотя “попрошу” не совсем то слово, но, думаю, ты понял. И ты будешь её выполнять. Мне нужно убедиться, что ты верен только мне. Ты знаешь, где конкретно накосячил. Нет, Илья никого не выебал. На всей планете не было ни единой женщины, на которую у него бы встал – в этом он убедился уже очень давно, когда во время очередной размолвки с Холландером пытался забыться в постели с едва знакомой девчонкой. Стояка либо не случалось совсем, либо же в самом процессе он не чувствовал вообще ничего, кроме отвращения к самому себе и желанию отрезать свой бесполезный член. Но за ним числился один неприятный прецедент, о котором Шейн знал, точнее, видел, как все это происходит своими собственными глазами: на вечеринке после премии с Ильей настойчиво флиртовала невесть откуда там взявшаяся грудастая блондинка (возможно, кстати, одна из жен кого-то из числа присутствующих там хоккеистов), пыталась ненавязчиво к нему прикоснуться, а он не сразу намекнул ей, что занят. В этом действии, точнее, бездействии был понятный политический ход: об их отношениях с Шейном почти никто не знал, и оба они позиционировали себя как полностью свободные молодые люди. – Шейн, ты… – Да, я серьезно, – все так же спокойно произнес он, глядя Илье в глаза: в них читались закономерный шок, толика чего-то, похожего на вину, и противоречивый восторг. Когда Шейн надевал на него ошейник с поводком, Илья будто по наитию наклонил голову, чтобы тому удобнее было его застегивать. – Будь хорошим мальчиком сегодня, хорошо? – Шейн коротко прикоснулся к чужому носу кончиком пальца, вякнув отвратительно милое “буп”. – Знаешь, ты… – Команды “голос” не было. Рядом. Шейн дернул за поводок и отвел Розанова в сторону спальни. – Сидеть, – Илья, растерянно хлопая глазами, присел на край кровати, но Шейна это не устроило. – Нет, Илья, ты не понял. Сидеть. Он кивнул в сторону пола. Илья неторопливо, неуверенно, продолжая смотреть Холландеру в глаза, сполз на пол рядом с кроватью и сел на согнутые колени. Было пока не особо ясно, нравится ему эта затея или нет. Они заходили и намного дальше, но конкретно этот опыт лежал в некоем неопознанном, незнакомом направлении. Сомнения улетучились ровно в тот момент, когда Шейн оказался перед ним почти полностью обнаженным: он медленно снимал с себя домашнюю одежду, потом подвинулся к краю кровати и немного развел ноги в стороны. На Шейне остались только лишь боксеры, натянувшиеся поверх паха. Какая же сука. Он прекрасно знал, что у Ильи от такого зрелища моментально размягчаются мозги – и твердеет член. – Сидеть, – повторил он протяжно, когда Илья подался к нему лицом. Он тряхнул цепочку поводка и та больно шлепнулась о чужую грудь, как хлыст. – Раздевайся. Полностью. На это у него ушло где-то 15 секунд. Раздевшись, Розанов уселся на пол в прежнюю позу. – Знаешь, я бы хотел сказать, что ты умница, но ты – самое обыкновенное грязное животное, которое не может удержать член в своих штанах. Поэтому сегодня тебе придется доказать обратное. – Шейн… – Команды “голос” не было, – Шейн то ли совсем раззадорился, то ли был зол. Неторопливым движением – так, чтобы Илья видел всё в мельчайших подробностях – стянул с себя боксеры, скомкал в ладони и запихнул в рот Ильи, разжав пальцами его челюсти. Рефлексы Ильи срабатывали безукоризненно: стоило ему хотя бы краем глаза увидеть, как член Шейна наливается кровью, становится толще и тверже, в голове становилось звонко и пусто. Сейчас же он видел всё это прямо перед своим лицом. – Вот теперь – голос, – немного дернув Илью за поводок, сказал Шейн и почти незаметно улыбнулся. Злость сменилась другим ощущением – всё происходящее начинало неслабо его веселить. Он всегда мечтал о собаке. В детстве родители не позволяли ему завести пса, потому что некому было за ним ухаживать и его воспитывать: Дэвид постоянно работал, Шейн и Юна были заняты тренировками и построением его блестящего хоккейного будущего. Но мечты сбываются. Теперь у него был большой антропоморфный пёс с широким, раскачанным плечевым поясом, красивой дорожкой волосков, ведущих от пупка к паху, мягкой русой шерсткой на голове и кляпом из его трусов во рту. Шейн коротко усмехнулся своим собственным мыслям. Илья издал характерное низкое “вуф”, задавленное из-за набитого почти до горла рта. – Вот, можешь же, когда хочешь, – Шейн вытянул в сторону Ильи ногу и провел кончиками пальцев по его шее, потом – вниз, к животу; еще ниже, пока не надавил на его окаменевший от возбуждения член. Тот зажмурился и протяжно заскулил – то ли от боли, то ли от того, как сильно ему это понравилось. Остановиться Шейн уже не мог: он видел, как двигается грудная клетка Ильи от сбившегося дыхания, как на его глаза выступают слезы, потому что в заполненном рту стало сухо, как у него покраснел лоб со вспухшей под тонкой кожей веной, как он елозит на собственных коленках, потому что знает, что может только смотреть, но не прикасаться. Когда Шейн сжалился и вытащил из чужого рта мятый влажный комок ткани – за ним протянулась тонкая нитка густой слюны, – Илья шумно вздохнул и жалостливо посмотрел на него снизу. – Да, мой хороший, понимаю, – нарочито нежно сказал тот и вытер с лица напротив следы подтекшей слюны. – А теперь – лижи. Это Илья любил. До Шейна он и не знал, что мужские ступни могут быть такими красивыми, как у статуи древнегреческого божества. Идеальные, ровные пальцы, аккуратные ногти прямоугольной формы с деликатно сгругленными уголками, кожа – без единого намека на свойственную мужикам грубость, шероховатость, неотесанность. Возможно, дело было вовсе не в красоте и безупречной форме – Илья просто любил его целиком и полностью, всего, каждую его конечность, каждый палец и каждую волосинку на его теле. Взяв его за пятку и за лодыжку, он приблизился к ноге лицом, провел губами по ступне снизу вверх и прикусил зубами чужой мизинец. За всё это время Шейн первый раз издал хоть какой-то звук кроме своих строгих команд – ноги у него были безумно чувствительные, и от прикосновений зубов и языка к ним он плавился и размягчался, как парафин в теплых ладонях. – Еще, – он откинулся назад, к кровати, устроившись на локтях, и смотрел на Илью немного сверху. Тот тоже постанывал от нетерпения, прикасаясь горячими ладонями к чужим щиколоткам, голеням и немного, насколько позволял Шейн, бедрам. Пальцы его так и норовили подняться выше, потрогать местечко, одно из его любимых, на сгибе бедра, где кожа тонкая, нежная и горячая, и чем сильнее Шейн распалялся от широких прикосновений языка к своим ступням и пальцам, тем дальше он позволял зайти пальцам Ильи. – Господи… Илья. Тот настороженно взглянул на него – и правда, совсем как пёс, отреагировал на свое имя. Через пару секунд Шейн уже притягивал его к себе за поводок, заставляя в итоге уткнуться в свой напряженный пах. Команды больше не были нужны, Илья интуитивно знал, что нужно делать. Контроль вернулся в его руки, несмотря на сжимающий шею ошейник: он брал член Шейна так глубоко, как хотел, сжимал пальцами его мягкие бедра и ягодицы, сплевывал ему на пах, и маленькие белесые капли слюны распылялись и застревали в темных, подбритых по краям волосках. Шейн стонал, как заведенный, то разводил согнутые в коленях ноги в стороны, то сжимал бедрами голову Ильи так сильно, будто хотел раскрошить его виски. Из его красивого, раскрасневшегося рта вырывалась грязная ругань, перемешанная со стонами и вскриками: – Блядь, блядь, блядь. Боже мой, блядь, Илья… остановись, прошу, я больше… Выполнять эту команду хотелось меньше всего. Розанову нравилось доводить его до оргазма одним только ртом, а потом сразу входить в него глубоко и сильно, чувствуя, как Шейн внутри еще подрагивает и сжимается после разрядки. Ради этого ощущения он готов был пойти на войну. Ради этого можно было бы на этой войне даже сдохнуть, потому что на всей Земле мало что может быть лучше этой тонкой вибрации, пронизывающей все тело Шейна, когда он кончает. Это не просто прекрасно. Это шедеврально. Ни Да Винчи, ни Микеланджело, ни прочие великие творцы человечества так и не смогли создать что-либо, хотя бы на малую часть сравнимое с этой болезненной красотой. Ему нужен был перерыв – очевидно, чтобы немного сбавить обороты и попытаться вернуть себе власть над чужим телом. Получалось паршиво: Шейн сбивчиво дышал, шумно сглатывал, смотрел уже не на самого Илью, а сквозь него – не мог сфокусироваться. Взгляд и дыхание самого Ильи мало чем отличались: он смотрел в лицо Шейна, пытался остановить дрожь в коленках, но успокоиться никак не мог. Тот, кто сделает следующий ход, – проиграл, они оба это понимали. Здравого рассудка не осталось. Илья был готов наброситься на него, как разъяренный кобель, учуявший запах течной самки, и никакие команды, ошейники и поводки его бы не остановили. Это читалось в его прямом, настойчивом, расфокусированном взгляде. – Можно, – коротко произнес Шейн, глядя вниз на свой живот и то, как Илья постепенно равняется с его лицом. Розанову хватило всего нескольких минут, чтобы выбить из него всю дурь, уничтожить его изнутри, словно он хотел ему за все это отомстить. Цепочкой поводка он перевязал чужой член, чтобы Шейн кончил тогда, когда Илья сам того захочет, – ровно в тот момент, когда будет готов кончить он сам. – Ты всё же хороший мальчик, – прошептал Шейн, не открывая глаз. Илья сполз с него на кровать, прилипая грудью к влажной распаленной коже. – Знаешь, – через несколько глубоких вдохов он все же смог заговорить. – Знаешь, Шейн, давай все-таки заведем собаку, когда съедемся. У тебя уже явно крыша едет. – Команды “пиздеть” не было. – Иди в задницу, – засмеялся Илья. – Тебе же понравилось. – Потому что ты мне нравишься. Немного, не обольщайся, – и в отместку за эти слова Шейн еще раз дернул его за поводок. Через немногим меньше, чем год, в их доме появилась лучшая и самая любимая на свете девочка по имени Аня. Ей купили красивый розовый ошейник с мягкой шлейкой. Черный кожаный ошейник же остался в ящике в прикроватной тумбочки – как немое напоминание, кто в этом доме настоящий хозяин.