Венец из шипов и стали

1509 год, апрель. Вечер в покоях Хафсы-султан выдался душным — даже открытые окна не спасали от весеннего зноя. По обыкновению, в этот час Катерина подавала своей госпоже шербет и сладости. Она поставила поднос на низкий столик, наполнила серебряный бокал напитком и поднесла его Валиде-султан. Та сидела у окна, глядя на весенний вечер, и думала о том, что сделала правильный выбор. За минувший месяц, который Катерина провела в гареме, она доказала свою ценность — проявила себя образцовой наложницей. Помимо красоты и очарования, девушка обладала острым умом и находчивостью — знала, когда лучше смолчать, а когда проявить свою гордость. Такая, как Катерина, наверняка приглянулась бы её сыну. На протяжении полугода единственной фавориткой шехзаде Сулеймана была Мюкриме, однако Хафса-султан понимала, что долго так продолжаться не может. Уже больше двух недель её сын проводил вечера в одиночестве, ссылаясь на усталость от управленческих дел. Хафса-султан, хорошо знавшая наследника, догадывалась: общество сербской наложницы ему уже наскучило... — Полагаю, ты уже знаешь, что при попадании в гарем требуется сменить имя, — молвила госпожа, пригубив шербет. — Да, моя госпожа, — ответила Катерина. Саназ рассказывала ей об этом. Использовать прежнее христианское или языческое имя в гареме на постоянной основе запрещалось. Получение нового значило рождение новой личности — рабыни без прошлого. Девушкам нередко давали имена, соответствующие их внешности или характеру, нередки были и «цветочные» — с частицей «гюль». Катерина лишь молилась, чтобы ей не досталось имя Гюльбахар — она уже знала как минимум двух наложниц, носивших его. Если уж ей суждено расстаться с именем, данным при рождении, пусть она получит нечто по-настоящему уникальное... — Рабиа. Отныне тебя будет звать Рабиа. Девушка застыла, мысленно пробуя имя на вкус. Она ещё не знала, как к нему отнесётся, но уже радовалась тому, что слышит его впервые. Никто из наложниц и калф не носил его, а на слух оно звучало довольно изящно. — Имя означает «весна», — сказала Хафса-султан. — Или «цветение». Оно сулит обновление, рождение заново, как сама весна приносит жизнь земле после зимнего сна. Слова госпожи заставили девушку улыбнуться. Получение имени напомнило ей обряд очищения. Впрочем, так быстро забыть былую жизнь у неё ни за что бы не получилось. Пусть османы дадут ей хоть сотню новых имён — в душе она всё ещё останется Катериной, девочкой, рождённой в Королевстве Польском. Но ей не было смысла противиться тому, чего избежать она была не в силах. Хафса-султан проявляла к ней доброту, и Катерина, выросшая без матери, была ей искренне благодарна. Получение имени от Валиде-султан казалось для неё даром. — Благодарю, госпожа. Я буду носить его с честью.

***

В свободное от обязанностей время Рабиа предпочитала уединяться в классе для музицирования. Там-то её и отыскала Афифе-хатун вечером следующего дня, явившись с поручением от Валиде. — Сегодня ты войдёшь в покои шехзаде Сулеймана. — Сегодня? Рабиа знала, что этот день настанет, но не ждала его так скоро. Ей минуло четырнадцать, и она понимала суть отношений между шехзаде и наложницей. Она убеждала себя, что готова — ведь на родине отец уже подыскивал ей жениха, едва ей исполнилось тринадцать. Но знать одно, а быть готовой — совершенно другое. — Да, и не мешкай. Времени на сборы не так много. Рабиа глубоко вздохнула, вскинула подбородок и расправила плечи. Отринув прочь сомнения, девушка твёрдым шагом последовала за хазнедар. Хаммам встретил их духотой и ароматом цветочных масел. Афифе-хатун подозвала трёх рабынь — темноволосую Айше, русоволосую Хандан и большеглазую Нур — и велела им помочь будущей гёзде с омовением. Те стянули грубое льняное платье через голову Рабие и укутали её стан полотенцем. Польская наложница с наслаждением прикрыла глаза, устроившись на скамье и позволив себе расслабиться под умелыми руками рабынь. Айше молча принялась мыть её длинные русые волосы отваром из фиалок, гибискуса и мальвы. Тем временем Хандан терла спину Рабие и безумолку говорила, как ей повезло: — Какая же ты счастливица, Рабиа! Если этой ночью шехзаде останется тобой доволен, ты станешь гёзде. Тебе дадут отдельные покои. Кроме того, ты получишь золото и всякие камни. — Прекрати, Хандан. Ещё неизвестно, чем закончится хальвет, — угрюмо произнесла Нур, нанося на кожу наложницы многочисленные маски из глины. Рабиа могла бы принять эти слова за оскорбление, не терзай её саму сомнения перед грядущей ночью. Хандан, впрочем, ничуть не смутилась от замечания подруги и принялась щебетать с прежним задором. — Но главное — сам шехзаде Сулейман! Такого мужчину редко встретишь. На прошлой неделе я прислуживала у Хатидже-султан и видела его совсем близко. Высокий, красивый, с гордой осанкой... Настоящий красавец! «Если бы он был горбатым, низким и безобразным, ты бы говорила то же самое. Иначе тебя лишили бы языка» — отрешённо подумала Рабиа. Когда Рабиа всласть искупалась, рабыни вытерли её досуха и отвели в соседнюю с банями комнату. Нур до блеска расчесала длинные волосы девушки, пока они не рассыпались по плечам лёгкими завитушками. Наложницу облачили в платье с треугольным вырезом на груди и рукавами из полупрозрачной ткани — сливочный шелк подчеркивал фиалковый цвет её глаз. Айше надела на ноги Рабие золоченые сандалии, а Хандан закрепила в вьющихся волосах тиару и застегнула на руках браслеты, украшенные крошечными бриллиантами. — Безупречно, — с лёгкой улыбкой заключила Дайе-хатун, пришедшая проследить за подготовкой наложницы. Женщина надушила её тело лавандовым ароматом: по капле на каждое запястье, позади ушей и в ложбинку декольте. Рабиа с наслаждением прикрыла глаза, вдохнув терпкий сладковатый запах духов. Будоражащий душу страх на мгновение отступил, на смену ему пришло лёгкое головокружение... — Не подведи госпожу, девочка. Хафса-султан на тебя рассчитывает, – строго сказала Дайе, однако в её голосе прозвучали наставнические нотки. Рабиа кивнула, но мыслями уже блуждала далеко. Девушка размышляла о том, как причудливо устроен мир — совсем недавно её готовили к законному браку с польским аристократом, а теперь она идёт в покои османского принца, чтобы разделить с ним ложе. Рабиа убеждала себя, что иного выбора у неё нет: этого пожелала сама Хафса-султан. Впрочем, времени на размышления больше не оставалось — пришла Афифе-хатун и поторопила подготовку наложницы. Несмотря на своё миниатюрное телосложение и добродушный вид, хазнедар была страшна в гневе и не терпела возражений. Особенно болтливые наложницы говорили, что самой Хафсе-султан приходится считаться с бывшей кормилицей сына. Рабиа не очень-то верила этим слухам, но испытывать терпение хазнедар не рискнула и покорно последовала за ней. До покоев шехзаде она шла в сопровождении Адема-ага и Афифе-хатун, по пути бесконца напоминающих правила поведения в спальнях знатных особ. Этот «свод законов» Рабиа знала наизусть — запрещалось громко смеяться, говорить без позволения, смотреть в глаза и называть шехзаде по имени. — Когда войдёшь, поцелуй подол платья. Всё запомнила? — спросил смуглокожий евнух, сощурив глаза. — Да. Они остановились у широких дверей, у которых, охраняя покой шехзаде, стояли двое стражников. Их лица казались высеченными из светлого мрамора — беспристрастные, ничего не выражающие. Рабиа вновь ощутила, как липкий страх подступает к горлу. Ни расположение Хафсы-султан, ни искусство игры на арфе, ни королевская кровь не помогут ей в покоях шехзаде. Исход ночи зависел лишь от него одного. Рабиа вновь ощутила себя ребенком, четырнадцатилетней одинокой девочкой, не готовой к тому, что ожидало её. Первым порывом Рабии было мысленно помолиться, но она с пренебрежением отогнала эту затею — молиться здесь, перед опочивальней османа, было бы настоящим кощунством. Бог не избавил её от рабства, с чего бы Ему вмешиваться в её судьбу сейчас? Двери отворились, пропуская наложницу в полумрак опочивальни. Мерцающие тени свечей плясали на стенах богато обставленной комнаты, образуя причудливые узоры. Рабиа склонила голову, как того требовали правила, но поступь её оставалась плавной и грациозной. Под её ногами распростерся роскошный ковер, расшитый белой, бурой и зеленой нитями. Девушка скользнула взглядом по опочивальне и заметила у окна силуэт молодого человека в алых одеждах. Лунный свет, проникавший с балкона, окутывал его призрачным сиянием. Рабиа выпрямила плечи, и в груди её, вместо страха, вспыхнула холодная решимость. «Я не ягнёнок перед волком. Я — орлица. Дочь короля, чей герб — гордая птица, парящая над миром. Даже если тело моё будет в цепях, дух останется свободным. Орлы рождены для неба» — сказала она себе. Девушка приблизилась к стоящему у окна юноше, замерла на расстоянии двух вытянутых рук и опустилась на колени, коснувшись губами его алых одежд. Встала лишь после того, как почувствовала на своём лице тёплые пальцы. Она подняла взгляд и увидела перед собой шехзаде — его голубые глаза оказались на удивление яркими, как небо ясным летним днём. Симпатичный юноша лет шестнадцати, изящный и стройный, как клинок. В его лице угадывались черты Хафсы-султан — те же выразительные скулы, пронзительный взгляд и благородная бледность кожи. Русоволосый и коротко стриженный, он был великолепен в алом халате, по краям которого золотом переливались вышитые полумесяцы. — Как твоё имя? Шехзаде спросил голосом чистым и приятным. Рабие подумалось, что из него вышел бы хороший певец. — Рабиа, мой шехзаде. Улыбка скользнула по лицу Сулеймана, и Рабиа выдохнула с облегчением — она ему нравится. Осознание этого вселило в её душу ещё большую уверенность. — Хорошее имя. — Мне тоже нравится, — беззаботная улыбка украсила лицо польской наложницы. — Ваша матушка дала мне его. В голубых глазах юноши мелькнула тень удивления — это пробудило в девушке тщеславие и придало смелости. Не сложно было догадаться, что шехзаде заинтересовался ею. — Ты знаешь его значение? — Госпожа говорила, что оно означает «цветение». Но я вижу в нём более глубокий смысл... — Какой же? — Перемены неизбежны, как смена дня и ночи. И как ни сурова зима, за ней всегда приходит весна... Имя напоминанает мне о том, что даже после самой долгой тьмы наступает рассвет. И быть может, однажды он наступит и для меня. — Звучит красиво... Ты пишешь стихи? — Иногда слагаю песню. Адем-ага говорит, что у меня есть талант. Я и вам спеть могу, мой шехзаде. Шехзаде рассмеялся — и его звонкий, полный жизни смех разнёсся по комнате. Рабиа улыбнулась в ответ, чувствуя, как уходит последнее напряжение. Она застыла посреди опочивальни, пока он, не сводя с неё глаз, опустился на шёлковое покрывало кровати. Она запела песню на своём родном языке — слова разлетелись по комнате, подобно звону серебряных колокольчиков. Девушка закружилась, и звук её шагов утопал в мягком ворсе ковров. От быстрых и плавных движений волосы разметались по плечам, покрытым сливочным шёлком. В лунном свете она казалась нимфой — грациозной, почти нереальной. Шехзаде не понимал слов, но выглядел завороженным; его голубые глаза ни на миг не отрывались от наложницы. На мгновение юноше показалось, что девушка ему привиделась — разве могло существовать столь воздушное создание? Девушка всецело отдалась песне и ритму, который она сама же и отбивала браслетами — те звонко позвякивали друг о друга всякий раз, когда она кружилась по комнате и хлопала в ладоши. Песня её была о небе, о свободе, о желании стать птицей — гордой орлицей, что взмывает к самому солнцу. Когда последние слова сорвались с её уст, Рабиа остановилась у кровати — и тотчас оказалась в сильных руках. Шехзаде притянул девушку к себе и одним плавным движением усадил к себе на колени, крепко держа за талию. Сияющая драгоценностями и раскрасневшаяся от танца, она выглядела свежо и прекрасно. Фиалковые глаза её горели потусторонним блеском, на щеках пылал яркий румянец... — О чём была эта песня? — томный голос юноши прорезал тишину опочивальни. — О любви, — выдохнула Рабиа. Сулейман прильнул к её губам, увлекая в долгий, тягучий поцелуй. Рабиа ответила неумело — зубы её со стуком встретились с его, что, впрочем, лишь разгорячило пыл шехзаде. Он бережно опустил девушку на кровать, и прохладный шёлк коснулся её спины. Шехзаде осыпал лицо наложницы поцелуями — нежными и едва ощутимыми, пальцы его скользили по гибкому телу. В глазах Сулеймана Рабиа казалась ангелом, снизошедшим к нему с небесной обители. Его не оставляло ощущение, что ещё мгновение — и она исчезнет, обернётся птицей и улетит. Но нимфа смиловалась над ним — она осталась в его покоях до самого рассвета, и опочивальня утонула в звуках любви, шелесте шёлковых простыней и тихих вздохах. Засыпая в предрассветных лучах, шехзаде думал о том, что теперь он знает, кому посвятит свои стихи. Если раньше все они были о природе, о красоте Каффы и моря, то теперь он будет писать лишь о ней одной — о девушке с нежным голосом и сине-фиалковыми глазами.

***

Утро выдалось чистым и ясным, из полуприкрытого окна в покои врывались свежие порывы ветра. Рабиа открыла глаза, когда солнце было уже высоко, и почувствовала себя на удивление отдохнувшей. Она подумала, что всегда хотела бы встречать утро именно так — в мягкой постели, окружённая шёлковыми простынями и мехами. Девушка натянула одеяло до подбородка, когда справа от неё завозился и открыл глаза Сулейман — ярко-голубые, почти прозрачные в утреннем свете. — Доброе утро, шехзаде, — молвила Рабиа с нежной улыбкой. — Ты похожа на нимфу. — Вы меня смущаете, — рассмеялась наложница. — Почему? Это истинная правда! Юноша навис над ней, с яркой улыбкой заглядывая в глаза. Они вновь поцеловались, но на сей раз легко и непринуждённо. Возвращаясь в гарем, Рабиа думала о том, что не может знать, какие мысли были в голове Сулеймана. Он называл её нимфой, но слова людей часто расходятся с их мыслями — девушка знала это, потому что сама не раз произносила не то, что чувствовала. Понравилась ли она ему? Ответ пришёл к обеду: евнухи явились с набитыми доверху сундуками. А следом Рабиа получила приглашение на следующий хальвет.