Обречённость

Я стою у входа в купальню. Сальваторе не знает, что я здесь. Для него комната погружена в тишину, и эта иллюзия одиночества делает его движения лишёнными привычной настороженности. И потому мне любопытно. Смотрю на ткань, плотно облегающую его лоб, и почему-то чудится, что она венец из безмолвного страдания. Хочется сорвать марлю, освободить юношу, но он лишь прижимает полотенце к шее и замирает, будто решая, оживать ему или оставаться изваянием ещё немного. Смотреть на него так это как смотреть на то, на что не положено смотреть. Будто я подглядываю не за человеком, опаласкивающем лицо от пыли, а за за чем-то бóльшим. И всё же не могу отвести взгляд: запретное манит сильнее, чем дозволенное когда-либо могло. Я хочу подойти. Нарушить эту его уединённость, подтолкнуть к раковине, забрать полотенце и коснуться того, что он так прячет от мира. Почувствовать, какая эта смуглая кожа на ощупь: податливая или же строгая? Из-за заката силует Салваторе очерчен по всему контуру золотым светом. Изгиб его подбородка, плавный переход к ключицам – в каждой линии сквозит безупречность. Сколько раз я уже видела Салваторе, и каждый раз это было как впервые; будто память о нём не накапливается, а сгорает мгновенно, оставляя только желание возвращаться сюда и видеть его снова и снова. Я мысленно прорисовываю линию носа, спускающуюся к тени над верхней губой. Вода неторопливо стекает по коже, прокладывая дорожки вниз, исчезая под одеждой. Я завороженно слежу за каждой уплывающей каплей, и внутри растёт напряжение, тугое, почти невыносимое... Это неправильно. Шаг назад выходит неосторожным, и я с шумом задеваю что-то ступнёй. Сальваторе всё слышит. Он поворачивается точно в мою сторону. – Я знаю, что ты здесь, – его голос прошивает тишину насквозь. – Неужели думала, что сможешь спрятаться от меня? ​Я не отвечаю, но выхожу из укрытия, по-прежнему сохраняя дистанцию. Салваторе кажется чем-то настолько чистым и неприкосновенным, что меня накрывает желание коснуться его. Но так нельзя. Взгляд падает на его приоткрытые губы, где ещё недавно была вода, а внизу живота рождается тянущая тяжесть. Чтобы заглушить собственные мысли, я лгу самой себе, придумывая повод: ​– Твоя повязка совсем намокла и запуталась, – произношу я. – Позволь, я помогу тебе поправить её. Она... слишком тугая. ​Я захожу к нему со спины, поднимаю руки и осторожно дотрагиваюсь до узла на затылке. Пропитанная влагой марля неохотно поддаётся. Но пока я расслабляю узел, контроль окончательно покидает меня. Предлог помочь забыт, и пальцы соскальзывают и оглаживают его затылок, зарываются в тёмные волосы, спускаются по горячей загорелой шее и очерчивают линию челюсти. ​Салваторе вздрагивает. Под моими ладонями мгновенно напрягаются его мышцы. Но он не пытается отпрянуть, а просто застывает. ​В этот момент меня саму накрывает паника. До этого Салваторе был лишь далёким образом, но сейчас, чувствуя пальцами тепло его кожи, я осознаю: он настоящий, он состоит из плоти и крови. Меня пробирает страх от собственного бесстыдства. Это граничит со святотатством: приходить сюда и вот так рушить его мир... ​– Ну зачем она тебе? – шепчу я, едва удерживаясь, чтобы не спрятать раскрасневшееся лицо в изгибе его спины. – От кого ты защищаешься? ​– Не меня она защищает, а тебя, – так же тихо отзывается Салваторе. Моя ладонь скользит по его подбородку, а затем… вопреки всей своей дисциплине, Салваторе ловит мои пальцы губами. Это секундное прикосновение, от которого у меня уходит кислород из лёгких. Но испугавшись собственной смелости, Салваторе перехватывает моё запястье, не позволяя ни себе, ни мне дальше двигаться. Но и не отпуская. – Мне страшно, – признаюсь я. – И мне. Солнце скрывается за сладко пахнущей липой. Я всё ещё стою позади Салваторе, а потому могу лишь гадать, какие эмоции овладевают им. Думает ли он о том, что нас ждёт? Боится ли ада и дьявола? Дьявола, от которого пытался защититься – пока не понял, что не способен на это. И вот Салваторе роняет голову вперёд, полностью признавая поражение. Я быстро обхожу его, и он беззащитно утыкается лбом в мою шею. – Чудной, невозможный сон. Если я проснусь… тебя ведь не будет? Я не отвечаю словами, а просто продолжаю аккуратно гладить Салваторе по спине. Но покой рушится. Вся юношеская мягкость исчезает. До Салваторе доходит реальность происходящего. Он хватает меня и делает попытку оттолкнуть. Он отстраняет меня, тяжело дыша в духоте купальни, и его рот начинает испуганно шевелиться. Он беззвучно читает защитную молитву, пытаясь спрятаться за ней. Я не позволяю ему сбежать. Я не отпускаю его, сокращая расстояние до минимума, и перехватываю его дрожащие запястья, прижимая к себе – прямо туда, где бешено колотится сердце. – Салваторе, прекрати, – обрываю я его речи. – Хватит молиться тому, кто не даст ответа. Он осекается. – Прошу тебя, уходи, пока можно. Ты страшный грех. – А разве живое может быть грехом? – я подаюсь еще ближе, так, что наши дыхания смешиваются. – Чувствуешь? Разве сны умеют так? Салваторе качает головой, его пальцы под моими руками судорожно сжимаются, но он всё еще цепляется за свои догмы: – Я потеряю всё, чему меня учили. Я касаюсь его дрожащих губ, останавливая любые возражения. – А если оттолкнёшь меня, то до конца дней будешь совершать молебен в одиночестве, зная, что однажды держал меня уже. Ты правда этого хочешь? Вопрос завис между нами. Несколько бесконечных минут Салваторе стоит неподвижно. Под марлей не видно его глаз, но я представляю, как в его голове рушится старый мир. Выбор сделан. – Нет. Его сопротивление разом ломается. Ладони, минуту назад прятавшиеся от меня, теперь с какой-то нечеловеческой жадностью впиваются в мою талию. Он притягивает меня к себе, сокращая последние миллиметры между нами. Руки скользят по чреслам, ребрам, выше к лопаткам. Он трогает меня так, будто не верит в происходящее: судорожно очерчивает, впечатывает в свой бюст, будто пытается физически врасти в моё тело. Я отвечаю ему тем же неистовством. Я хватаю его за шею, заставляя наклониться ниже. Салваторе глотает воздух сбивчиво, ловя ртом мои вздохи, и нетерпеливо раздвигает мои губы языком. В этом поцелуе столько скопившейся за тысячилетия аскезы страсти, что у меня подкашиваются ноги. Я полностью растворяюсь в нём, целуя его в ответ с той же одержимостью, путаясь пальцами в волнистых прядях... Но Салваторе этого мало. Не имея возможности отчётливо видеть в полумраке, он начинает слепо изучать моё лицо поцелуями: он отрывается от моего рта и спускаются к подбородку, жадно очерчивает лицо, заставляя меня вытягивать шею. Он поднимается выше, целует мои скулы, кожу у висков, шумно вдыхая мой запах. Его приоткрытый рот задевает мои сжатые веки, ловя дрожь ресниц. Он буквально впитывает меня. Его руки в это время творят что-то сумасшедшее. Ладони ласкают моё лицо, пальцы бережно и одновременно грубо оглаживают губы, словно проверяя их форму, а затем спускаются к ключицам. Мы оба задыхаемся от этой плотности контакта. Наша кожа, покрытая испариной в удушливой жаре купальни, сливается воедино, сводя с ума. Каждый вдох как один на двоих. Каждое прикосновение оставляет на мне невидимые ожоги. Салваторе хрипло стонет мне в губы, теряясь в воцарившем безумии, где больше нет его Спасителя. И вдруг этот головокружительный вихрь обрывается. Словно испугавшись того, как стремительно мы летим в пропасть, Салваторе сам отталкивает меня. В комнате слышно только наше лихорадочное дыхание. Салваторе держит меня за плечи, не давая приблизиться; он дрожит, а грудь ходит ходуном. Мы просто дышим, приходя в себя. Но пауза не гасит интерес, лишь делает его невыносимее. Мы больше не действуем в безумном порыве; напротив, мы видим друг друга, понимаем, что делаем. Я первая протягиваю руку к вороту его футболки. Она путаются, но всё же я тяну её вверх. Салваторе слушается беспрекословно. Он приподнимает руки, позволяя мне раздеть его, и когда ткань летит на пол, я замираю. Луч уходящего солнца выглянул из-за деревьев, и на свету его торс кажется отлитым из тёмного мрамора: совершенный, с четкими линиями мышц, покрытый влагой. Теперь его очередь. Он находит завязки моего платья. Я догадываюсь, что Салваторе никогда в жизни не дотрагивался до женской одежды, и эта юношеская неловкость трогает меня. Его пальцы дрожат так сильно, что он едва справляется с шнуровкой. Но он не торопится; платье сползает, обнажая грудь, и падает к ногам. Мы остаемся полностью нагими в этой душной комнате, беззащитными друг перед другом. Салваторе молчит. Он по-прежнему в повязке, но теперь ему не нужна глухая ткань, чтобы прятаться: ладони заменяют ему глаза. Он прикасается ко мне так нежно, как может только он. Он невесомо очерчивает мои ключицы, спускается к бокам, обводят изгиб поясницы. От этой медлительности, от этого благоговения у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от поцелуя. Несмотря на жару, по телу пробегает холодок от ласки... Я поддаюсь навстречу, прижимаясь обнаженной грудью к его плечу, и кладу пальцы на его затылок, потому что ему такое нравится. Салваторе издает тихий, рваный вздох. Его ладони смещаются на нижнюю часть моей спины, и на этот раз их хватка становится крепче. Он наклоняется и начинает целовать меня заново, но уже иначе – более исследующе, что ли. Потемневшие губы пьют влагу с моей шеи, ласкают плечи, заставляя меня плавиться. В этом неторопливом изучении столько чистой, неразбавленной нежности и одновременно скрытой страсти, что мы быстро осознаём: пути назад больше нет. Опасаясь потерять сознание, я толкаю Салваторе в сторону ванны. Он садится на её край, увлекая меня за собой, ​Когда его пальцы осторожно, почти невесомо задевают моё лоно, Салваторе осекается, боясь сделать лишнее движение. ​– Я не знаю, как правильно. – признаётся он. – Покажи мне… ​Я накрыла его ладонь своей и неторопливо потянула его пальцы, направляя их, обучая его тому, от чего моя спина так сладостно выгибалась. Салваторе ловил каждое изменение моего настроения. Он действовал робко, очерчивал круги: сначала едва ощутимо, почти невесомо, изучая структуру моих тканей. Но стоило мне издать первый прерывистый стон, как его им овладела уверенность. Его пальцы, уже мокрые от моей близости, продолжают неторопливо скользить, и Салваторе буквально завараживает моё наслаждение. Когда я шепчу его имя, его ладонь на моём бедре судорожно сжимается, подталкивая меня навстречу его ласкающим пальцам. Мои слова для него сейчас единственный ориентир, подтверждение того, что он всё делает правильно, что мне хорошо. Я требовательно тянусь к нему, и Салваторе тут же меняет ритм. Он начинает двигаться с выверенной, почти математической точностью, словно ищет идеальную частоту, на которую отзовусь вся я. Его движения становятся синхронными с тем, как я подаюсь навстречу. Салваторе останавливается. Это неожиданно. Я, оставшись без ласки, прерывисто причитаю и пытаюсь заглянуть ему под маску в попытке найти ответ. Он просит: – Закрой глаза. Пожалуйста, не смотри на меня. В этом «не смотри» столько робкого, мальчишеского смятения и одновременно отчаянной мольбы, что я безукоризненно подчиняюсь. А может, это азарт? Не могу понять. Я опускаю веки. Поняв, что я больше не вижу его, Салваторе успокаивается. Я слышу шорох ткани: его рука тянется к лицу и сдвигает повязку вниз. Я не вижу этого, но чувствую, как меняется близость между нами. Салваторе впервые смотрит на меня без преград. Он возвращаются к моему телу – теперь уже гораздо смелее и глубже. Его фаланги с нажимом проходятся по самой чувствительной точке, и моё тело отвечает судорожным сокращением. Салваторе замирает, жадно съедая мой румянец и мои искусанные губы. Я представляю, как он наблюдает, как от его ритмичных движений я теряю связь с реальностью, как мои ногти до боли впиваются в его плечи, как я откидываю голову назад, не в силах сдержать удовольствие. Салваторе видит каждую мою эмоцию, вызванную им, и меня берёт гордость за него: быстро учится, чёрт подери. Капли пота вперемешку с конденсатом скользят по нашей коже, стирая последние границы морали, пока я, окончательно тая в его руках, не поддаюсь его темпу, полностью принадлежа ему. И в этот момент я, не открывая глаз, опускаю руку вниз. Я действую наугад, скользя по его напряженному животу, поднимаясь ниже и наконец находя желаемое. Пальцы Салваторе внутри меня на секунду замирают, а тело прошибает крупная судорога. Он явно не ожидал этого. Я начинаю неспешно вести ладонью по его длине, изучая его наощупь. Теперь мы ласкаем друг друга одновременно. Салваторе смотрит на моё лицо, такое преображенное, сосредоточенное на ощущениях, с плотно закрытыми веками. Он больше не контролирует темп. Это я веду. Беспомощный звук, донёвшийся из Салваторе, ломает мою выдержку. Я больше не могу так. Мне жизненно необходимо увидеть его. ​Я открываю глаза и натыкаюсь прямо на него. Салваторе застывает, пойманный с поличным. Осознаёт, что я застала его за этим тайным созерцанием. В его расширенных тёмных зрачках мечутся стыд и такое безграничное обожание, от которого перехватывает дух. Его щёки краснеют... ​Испуг сражает его в то же мгновение, и Салваторе тянется к повязке. ​Я перехватываю его пальцы, прижимая их к его же груди, и мягко, но настойчиво качаю головой. ​– Нет... Салваторе, не надо, – спорю я.– Я хочу видеть тебя. ​– Я не могу так. ​В его голосе столько невыносимой муки, что я понимаю: для него это важно. Я принимаю уязвимость Салваторе и сама беру ткань и бережно натягиваю её обратно, закрывая его глаза. Но Салваторе не торопится. Всё еще влажные пальцы покидают моё лоно, но не отпускают меня; он ведёт ладонями вверх по моим бедрам, оставляя за собой тягучий след, и крепко обхватывает спину. ​Вместо того чтобы просить о помощи, Салваторе начинает ориентироваться сам. Жажда, которую он невесть сколько подавлял, теперь просыпается и безошибочно ведёт его. В темноте под повязкой его чуткость обостряется до предела: он улавливает малейшее смещение моего веса на его коленях, жар, исходящий от кожи, и то, как сильно я по-прежнему сжимаю его. ​Он приподнимает меня за бедра. Будь на его месте другой мужчина, он бы действовал грубо. Но Салваторе действует по-особенному: он скорее сконцентрирован, чем агрессивен. Он смещает меня чуть вперёд, и я чувствую, как его плоть упирается в меня. ​Грудь Салваторе лихорадочно вздымается. Он делает глубокий вдох и неспеша опускает меня обратно на себя. ​Когда наши тела наконец соединяются полностью, Салваторе ахает. Он останавливается внутри меня, затаив дыхание, позволяя нам обоим привыкнуть к тактильному шоку. Его голова падает мне на плечо, руки напрягаются, удерживая меня в этой наивысшей точке близости. ​Он дышит мне в шею, – часто, лихорадочно, – и я чувствую, как под повязкой его ресницы быстро моргают. Он не видит меня, но чувствует каждую клеточку моего тела. ​– Боже, – шепчет он, и в этом слове нет богохульства, только чистое удивление. ​Выждав момент, когда я привыкну, Салваторе делает толчок вверх. Он проникает сильнее, словно проверяя, сколько пространства я готова ему отдать. На секунду замирает, считывая мою реакцию. Распаренное от пара тело скользит идеально, усиливая до предела каждое касание. Я вспоминаю все эпитеты, но ни один не способен передать сполна суть происходящего. Сейчас мне кажется, что вся его прошлая жизнь, все его обеты и холодные стены дома сгорают прямо тут, в эту самую секунду, растворяясь в моём туловище. Это ощущается как запретное чудо, которое мы сотворили сами. Я начинаю двигаться в ответ, желая помочь. И Салваторе отзывается: из самой глубины его груди вырывается утробный выдох. Его восприятие сейчас обострено до крайности. Салваторе ведут только осязаемые ориентиры: скольжение испарины между нашими животами, лихорадочный стук жилки у меня на шее и то, как тесно и горячо его сжимают изнутри. Я смотрю на его полузакрытое лицо, и меня пронзает мысль о том, как сакрально это его доверие. Если мы были созданы такими, если в нас вложили способность чувствовать друг друга до крика... то это важнее всего на свете. Салваторе ловит мой взгляд, которого сполна не видит, но чувствует мой горячий выдох. Тело Салваторе в моих объятиях тяжелеет, подчиняясь какому-то внутреннему такту. Салваторе меняет угол, чуть отклоняясь назад, отчего я опускаюсь на него ещё плотнее, принимая всю его длину до самого основания. В его движениях проступает тяжелая сила. Он больше не сдерживается, а забирает инициативу, толкаясь так глубоко, как только можно; топорно приподнимает меня, заставляя двигаться в такт его тяжёлому дыханию. – В моей голове, в моей крови, – срывается с его губ стеняние, – везде только ты. Я крепче обнимаю его за шею, и мы прижимаемся лбами. С каждым новым смещением его бёдер дыхание вылетает из моих легких рваными вздохами. Салваторе буквально впитывает эти звуки, ориентируясь на них, как на компас. Когда мой очередной хрип срывается, его бедра делают резкий, голодный толчок навстречу, словно этот звук лишает остатков терпения. Он чувствует, как мои ногти оставляют следы на его спине, и отвечает на эту боль еще большей, требовательной отдачей. «Пропадаю», – мелькает на периферии сознания, пока внутри меня разворачивается настоящая буря. Каждое его движение отзывается во мне сладким спазмом. Интересно, о чём Салваторе сейчас думает? О том же, что и я, что мы грешники и божества одновременно? И если всё это действительно ошибка, то почему она кажется единственной вещью в моей жизни, которая наконец встала на своё место? В какой-то момент он перехватывает меня под ягодицы. Не разрывая связи, Салваторе опракидывает мой корпус назад на свои колени. Излом позы выходит резким: бёдра оказываются развидены ещё шире, а сам он нависает сверху, вжимаясь в меня всем собой. Его сильные руки подрагивают от предельного напряжения, но держат намертво, не позволяя отстраниться ни на долю. Каждое его движение теперь заставляет меня судорожно выгибаться на его коленях. Мысли путаются, превращаясь в сплошной шум. Салваторе чувствует мой внутренний пик, и скорость становится предельной, не оставляя времени на передышку. Толчки сокращаются, бьются в самую глубь, туда, где уже всё давно горит от наслаждения. Я чувствую: скоро конец. Салваторе резко запрокидывает голову, его челюсть сводит от предельного напряжения, и он полностью растворяется во мне. ​А затем наступает звенящая, оглушительная тишина. В ней различимы только тяжелый плеск остывшей воды и шёрох наших тел. ​Вспышка, казавшаяся бесконечной, гаснет, оставляя после себя слабость. Салваторе не отстраняется, но устало отворачивает лицо. Его тело всё еще бьётся в запоздалом спазме. Я улыбаюсь и успокаивающе трогаю его живот в надежде усмирить пыл... Солнце окончательно скрылось за горизонтом.