Там, где спит луна

Утром Анастейша впервые не стала торопиться выходить из машины. Отец остановился у школьных ворот, как обычно, но двигатель не заглушил. Двор перед школой был мокрым после ночного дождя, однако небо наконец посветлело. Над крышами домов медленно рассеивался туман, похожий на тонкую белую ткань, которую деревня неохотно отпускала с плеч. Сосны за оградой стояли тёмные, влажные, с тяжёлыми каплями на иголках. В этих каплях отражался бледный утренний свет, и от этого лес казался не таким страшным, как раньше, а просто слишком внимательным. Анастейша сидела на пассажирском сиденье, держа на коленях сумку и зонт Чонгука. Зонт. Самая обычная вещь. Чёрная ручка, тёмная ткань, тонкая серебристая застёжка. Никаких древних символов, никаких следов когтей, никаких мистических знаков. И всё равно она смотрела на него так, будто это был предмет, который мог рассказать о ней больше, чем она сама была готова признать. Вчера Чонгук сказал: «Это предлог». Не спрятался. Не буркнул что-то резкое. Не сделал вид, что ей показалось. Сказал прямо. И теперь этот зонт лежал у неё на коленях, тяжёлый не весом, а смыслом. Рядом в сумке лежала тетрадь, где между страницами была спрятана записка Тэхёна. «Если не захочешь прийти - не приходи.» Две вещи. Два разных способа сказать: я хочу, чтобы ты выбрала сама, но я надеюсь, что ты выберешь меня хотя бы на минуту. Анастейша раздражённо прикрыла глаза. Слишком рано. Слишком сложно. Слишком много для человека, который ещё недавно пытался просто пережить переезд и не провалиться на уроках из-за акцента. — Ты сегодня молчаливая, - сказал отец. Она открыла глаза. Отец смотрел не на неё, а на школьный двор. После всего, что случилось, он стал внимательнее к мелочам. Раньше он замечал настроение дочери по интонации и выражению лица, теперь замечал ещё и то, как она смотрит на окна, как держит сумку, как долго проверяет телефон перед выходом. Его забота стала почти осязаемой - тёплой, тревожной, иногда удушающей, но настоящей. — Думаю, - ответила Анастейша. — О школе? Она посмотрела на зонт. — Почти. Отец проследил за её взглядом. Слишком быстро понял. Конечно, понял. — Это тот самый зонт? — Пап. — Я просто спросил. — Ты спросил тоном человека, который уже построил несколько теорий. — Не несколько. Две. Анастейша повернулась к нему с возмущением. — Пап! Он поднял руки, но улыбнулся. И эта улыбка была такой нормальной, такой родной, что она не смогла злиться по-настоящему. — Хорошо, молчу. Но как отец, который за последние дни узнал, что в мире существуют вещи гораздо страшнее подростковых симпатий, я официально заявляю: подростковые симпатии всё равно пугают меня сильнее. Она почувствовала, как лицо теплеет. — Никаких симпатий. — Конечно. — Я серьёзно. — Я тоже. Очень серьёзно делаю вид, что верю. Анастейша уткнулась лбом в прохладное стекло. — Ты невозможный. — Семейная черта. Несколько секунд они молчали. Потом отец стал тише: — Настя. Она уже знала этот тон. Не шутка. Не поддразнивание. Что-то важное. — Да? — Я понимаю, что сейчас вокруг тебя слишком много того, что я не могу контролировать. Это сводит меня с ума, если честно. Но я хочу, чтобы ты знала: я не собираюсь запрещать тебе общаться с людьми только потому, что боюсь. Даже если некоторые из этих людей… не совсем люди. Анастейша медленно повернулась к нему. Отец смотрел вперёд, пальцы крепко держали руль. Ему явно было нелегко произносить это вслух. Он всё ещё боялся. Она видела по напряжённой линии челюсти, по складке между бровями, по тому, как он не смотрел на школьные окна слишком долго. — Но, - продолжил он, - если тебе рядом с кем-то становится страшно не так, как бывает страшно от нового чувства, а по-настоящему, так, что ты перестаёшь слышать себя, ты уходишь. Без объяснений. Без вежливости. Без попытки не обидеть. Поняла? Анастейша кивнула. — Поняла. — Хорошо. Потому что я всё ещё твой отец, а не мудрый наставник из романа. Я могу держаться достойно минут пять, потом начну паниковать. Она улыбнулась мягче. — Спасибо. — За панику? — За то, что пытаешься мне доверять. Отец наконец посмотрел на неё. В его взгляде было столько любви и страха, что у Анастейши на секунду перехватило дыхание. — Я тебе доверяю, - сказал он. - Просто миру вокруг тебя - нет. Она не нашла, что ответить. Поэтому просто взяла зонт, сумку и вышла из машины. У ворот обернулась. Отец всё ещё смотрел на неё. Анастейша подняла зонт Чонгука, словно показывая: видишь, я не забыла. Потом сама рассмеялась от нелепости жеста. Отец усмехнулся и покачал головой. И впервые за много дней она вошла в школьный двор с ощущением, что за спиной у неё не только тревога. Но и дом. Чонгук стоял у каменной стены. Словно место у ворот за последние дни стало его личной территорией. На нём была тёмная куртка поверх формы, волосы чуть влажные после утреннего воздуха, руки в карманах. Он разговаривал с Хосоком, но, как только Анастейша вошла во двор, повернул голову. Она не знала, как он это делал. Может быть, слышал шаги. Может быть, чувствовал запах. Может быть, просто уже ждал. Эта мысль сделала её шаг чуть медленнее. Хосок заметил её первым по-человечески - улыбнулся широко, легко, почти солнечно. Он всегда выглядел так, будто умел приносить в мрачный Хварён немного света, но этот свет не был наивным. В нём чувствовалась сила человека, который смеётся не потому, что не знает опасности, а потому что знает и всё равно выбирает не становиться её отражением. — Доброе утро, Вальден! - позвал Хосок. - Ты принесла мирный договор? Анастейша подошла ближе и протянула Чонгуку зонт. — Почти. Вернула оружие дождевой дипломатии. Чонгук взял зонт. И на секунду их пальцы снова почти коснулись. Она заметила, что он тоже заметил. — Пользовалась? - спросил он. — Да. — Не упала? — Представь себе, нет. — Значит, зонт работает. — Или я умею ходить. Хосок покосился на Чонгука. — Она тебя победила. — В чём? - нахмурился Чонгук. — В разговоре. Ты начал с зонта, а она вывела всё к твоей сомнительной вере в её способность передвигаться. Анастейша улыбнулась. Чонгук бросил на друга такой взгляд, будто собирался выставить его за пределы двора, но уголок его губ едва заметно дрогнул. — Ты всегда такой разговорчивый? - спросила она у Хосока. — Да. Это моя роль в стае: говорить за тех, кто умеет только хмуриться. — Хосок, - предупреждающе произнёс Чонгук. — Видишь? Он даже предупреждает односложно. Анастейша рассмеялась. Смех вырвался легко, и на секунду школьный двор стал почти обычным местом. Дождевые лужи, ученики, утренний воздух, парень с зонтом в руках и его друг, который явно наслаждался возможностью доводить его до раздражения. Чонгук смотрел на неё во время этого смеха. Не открыто. Не долго. Но достаточно, чтобы Анастейша почувствовала: ему нравится, когда она смеётся. Не потому, что смех принадлежит ему. А потому, что он доказывает - она не сломалась. Эта мысль тронула её неожиданно глубоко. — Спасибо за зонт, - сказала она уже серьёзнее. Чонгук пожал плечом. — Я же сказал, что это был предлог. Хосок медленно повернул к нему голову. — О. Чонгук застыл. Анастейша тоже. — Что «о»? - спросил Чонгук слишком резко. Хосок поднял руки. — Ничего. Просто я сейчас стал свидетелем редкого природного явления: Чон Чонгук сказал что-то прямо и не попытался потом откусить себе язык. — Я передумал, - сказал Чонгук. - Сегодня твоя роль в стае - молчать. — Невозможно. Это против моей природы. Анастейша смотрела на них и чувствовала тепло. Не романтическое даже - человеческое. У Чонгука был свой мир. Не только зверь, не только границы и древние правила. У него был Хосок, который знал, как его поддразнить. Была стая, где, вероятно, его понимали без объяснений. Была жизнь, в которой он был не просто охранником у её ворот, а парнем, которого кто-то мог довести до смущения одним словом. И это делало его ближе. Более настоящим. — Мне пора, - сказала она, когда прозвенел первый звонок. Чонгук кивнул. — После уроков отец? — Да. — Хорошо. Он сказал это без приказа. Без попытки добавить ещё десять предупреждений. Просто принял информацию. Анастейша улыбнулась. — Видишь? У тебя получается. — Что? — Не командовать. Хосок тихо присвистнул. Чонгук посмотрел на неё с таким выражением, будто хотел возразить, но не нашёл достаточно грубых слов, чтобы не разрушить момент. В итоге сказал только: — Иди уже, Вальден. — До встречи, Чонгук. Он отвёл взгляд первым. Но когда она пошла к школе, то знала: он смотрит ей вслед. Не как охранник. Как парень, которому слишком важно, чтобы она обернулась. Она не обернулась. Но улыбнулась. Тэхён был в классе раньше неё. Он сидел на последней парте у окна. Перед ним лежала раскрытая книга, но Анастейша почти сразу поняла: он не читает. Его взгляд был направлен на страницу, однако вся его неподвижность казалась не вниманием к тексту, а попыткой собрать мысли в правильный порядок. Когда она вошла, он поднял глаза. И мир снова стал чуть тише. После короткого разговора у ворот с Чонгуком внутри ещё держалось тепло - живое, мягкое, немного смущающее. Но взгляд Тэхёна был другим. Он не перекрывал это тепло, не спорил с ним. Он просто добавлял в сердце новую глубину, как тень добавляет объём свету. Анастейша села рядом с Чимином. Тот уже был на месте, и в его глазах сразу появилось выражение человека, который видел больше, чем следовало, но пока милосердно молчит. — Даже не спрашивай, - сказала она, доставая тетрадь. — Я молчу. — Ты опять молчишь громко. — Сегодня я молчу с огромным усилием. — Продолжай. Чимин улыбнулся, но потом вдруг стал серьёзнее. — Ты в порядке? Она посмотрела на него внимательнее. — Да. Почему? — Потому что ты сегодня… не разрываешься. Обычно после общения с ними обоими у тебя лицо человека, который пытается одновременно читать две книги на разных языках. Анастейша задумалась. Это было точное сравнение. Тэхён и Чонгук действительно ощущались как две разные книги. Одна - тёмная, красивая, написанная сложным языком, где каждая строчка прячет боль. Другая - живая, резкая, с помятыми страницами и честными фразами на полях. И она не знала, какую хочет дочитать первой. Но сегодня почему-то не чувствовала себя виноватой за то, что держит обе раскрытыми. — Я просто пытаюсь не торопиться, - сказала она. Чимин кивнул. — Хорошо. — Ты не будешь шутить? — Буду. Позже. Сейчас это слишком разумная мысль, надо дать ей выжить. Она усмехнулась и открыла тетрадь. На странице, где вчера она написала про дождь, появилась новая строка. Точнее, она сама появилась ночью, когда Анастейша не могла уснуть и долго смотрела на две вещи: зонт у двери и записку между страницами. Иногда человек не выбирает между холодом и теплом. Иногда он просто учится понимать, почему сердце откликается на оба. Она перечитала фразу и тут же захотела зачеркнуть. Слишком честно. Слишком опасно. Пальцы уже потянулись к ручке, но Чимин мягко сказал: — Не стирай. Она резко закрыла тетрадь. — Ты прочитал? — Случайно. — Вампирское «случайно» звучит подозрительно. — Я сидел рядом, а ты открыла страницу. У меня хорошее зрение. Это не преступление, скорее природная несправедливость. Анастейша прижала тетрадь к груди. — И что? Чимин посмотрел на неё мягче. — Это хорошая строка. — Она глупая. — Нет. Она честная. Честные строки часто кажутся глупыми, потому что в них мало защиты. Она замолчала. Сзади послышался едва заметный шорох. Анастейша не обернулась, но поняла: Тэхён услышал. Или заметил, как она закрыла тетрадь. Или почувствовал, что что-то изменилось. Чимин тоже это понял. — Он хочет знать, что ты написала, - сказал он тихо. — Он не слышал? — Тэхён уважает твою тетрадь сильнее, чем ты думаешь. Эта фраза почему-то заставила её сердце смягчиться. Уважает. Не просто интересуется. Не пытается узнать тайну. Не читает через плечо, хотя, возможно, мог бы. А уважает. Анастейша медленно провела ладонью по обложке тетради. — Может быть, потом покажу, - сказала она. Чимин не улыбнулся. Только кивнул. — Тогда это будет хорошее «потом». День шёл медленно. Не тяжело, а именно медленно - будто время в Хварёне тоже намокло после дождя и теперь передвигалось осторожнее. Уроки тянулись один за другим. Математика, история, корейский. Анастейша записывала, слушала, иногда терялась в словах, иногда ловила себя на том, что смотрит в окно слишком долго. За окном дождь то стихал, то начинался снова. Капли собирались на стекле и ползли вниз, оставляя прозрачные дорожки. В этих дорожках размывался школьный двор, фигуры учеников, линия леса. Иногда ей казалось, что дождь делает всё честнее: стирает резкость, смягчает контуры, позволяет вещам быть не до конца определёнными. Как её сердце. На большой перемене госпожа Хан задержала её после урока. — Анастейша, можно вас на минуту? Она остановилась у доски, чувствуя, как внутри сразу поднимается тревога. В Хварёне любое «на минуту» редко оставалось просто минутой. Но лицо учительницы было спокойным. — Я хотела спросить, - сказала госпожа Хан, складывая тетради на стол, - вы когда-нибудь пробовали писать не только школьные задания? Рассказы, дневник, заметки? Анастейша растерялась. — Просто для себя. Иногда. — Это видно. Она не знала, что ответить. Учительница посмотрела на неё внимательно, но без давления. — В школе есть маленький литературный кружок. Очень неофициальный. Пять человек, иногда три, если дождь или контрольные. Мы собираемся по средам после уроков. Обсуждаем тексты, читаем отрывки, иногда просто молчим над страницами и делаем вид, что это творческий процесс. Анастейша невольно улыбнулась. — Звучит правдоподобно. — Приходите, если захотите. Не обязательно читать вслух сразу. Можно просто посидеть. «Если захотите.» Снова выбор. Может быть, именно поэтому предложение не испугало. — Я подумаю, - сказала она. — Это всё, что нужно. Госпожа Хан уже хотела отпустить её, но потом добавила тише: — И ещё. Не бойтесь писать слишком живо. Иногда те, кто много чувствует, стараются сделать текст аккуратнее, чтобы никто не догадался, насколько им больно. Но читатели чувствуют не аккуратность. Они чувствуют правду. Анастейша стояла неподвижно. Эти слова неожиданно попали глубоко. Потому что это было не только о тексте. Она слишком часто пыталась сделать себя аккуратнее. Не плакать слишком долго. Не злиться слишком громко. Не показывать страх слишком явно. Не улыбаться Тэхёну слишком заметно. Не принимать заботу Чонгука слишком охотно. Не нуждаться в Чимине слишком сильно. Быть удобнее для мира, который и так трещал вокруг неё. — Спасибо, - сказала она тихо. Госпожа Хан улыбнулась. — До следующего урока. Когда Анастейша вышла в коридор, Тэхён стоял у окна. Она не знала, ждал ли он её специально. С Тэхёном это всегда было трудно понять. Он умел стоять так, будто просто оказался там, где должен был быть, но его взгляд выдавал: нет, не просто. Он повернулся, когда она вышла. — Всё хорошо? - спросил он. Вопрос был простой. Но в нём было больше заботы, чем в некоторых длинных признаниях. — Да. Госпожа Хан предложила мне литературный кружок. — Ты пойдёшь? — Не знаю. — Хочешь? Она задумалась. — Да. Но страшно. — Тогда, вероятно, хочешь по-настоящему. Она посмотрела на него. — Почему ты так решил? Тэхён чуть опустил глаза. — Самые важные желания редко приходят без страха. Анастейша почувствовала, как слова легли внутрь, как тонкая закладка между страницами. — Ты много чего хотел со страхом? - спросила она. Он молчал несколько секунд. Коридор был почти пуст. Из дальнего класса доносились голоса, кто-то смеялся на лестнице, но рядом с ними воздух снова казался отдельным. Тэхён стоял у окна, за которым дождь рисовал прозрачные линии по стеклу. На его лице лежал серый свет, делая черты мягче, чем обычно. Тёмные волосы чуть падали на лоб, глаза казались глубокими, почти чёрными, но уже не такими холодными, как в первый день. — Да, - сказал он наконец. — Например? Его взгляд вернулся к ней. — Сегодня я хотел дождаться тебя у класса. И боялся, что ты подумаешь, будто я снова слишком близко. Так просто. Так прямо. Анастейша почувствовала, как внутри что-то болезненно и нежно сжалось. Он учился. Правда учился. Не быть человеком - это, наверное, уже невозможно. Но быть рядом с ней так, чтобы она не боялась. — Я так не подумала, - сказала она. — Хорошо. — Но если бы ты стоял прямо у двери, возможно, немного испугалась бы. — Учту. — А вот у окна - нормально. Он посмотрел на окно, будто впервые оценил его как стратегически правильную точку человеческого общения. — Значит, окна безопаснее дверей. — В нашем случае - спорное утверждение. Он вспомнил ночные голоса. Это было видно по тому, как потемнел взгляд. — Прости. — Не надо. Я сама пошутила. — Всё равно. Она сделала шаг ближе. Не большой. Но осознанный. — Тэхён, я не хочу, чтобы каждое моё воспоминание о страхе становилось твоей виной. Он смотрел на неё долго. — Я был частью этого страха. — Да. Но не всем страхом. Он не ответил. Анастейша достала из сумки тетрадь. Сердце почему-то начало биться быстрее. Ей было почти смешно: после чудовищ, голосов и древних клятв она боялась показать одну страницу. Но, может быть, именно поэтому это было важно. Она открыла тетрадь на вчерашней фразе и протянула ему. — Только не комментируй слишком красиво. Я могу не выдержать. Тэхён взял тетрадь осторожно, почти с уважением. Его пальцы не коснулись её пальцев, но расстояние между ними снова стало ощутимым. Он прочитал строку. Один раз. Потом второй. Анастейша смотрела не на текст, а на его лицо. Тэхён редко показывал эмоции сразу. Они появлялись в нём медленно, как свет за плотными шторами. Сначала чуть менялся взгляд. Потом исчезало напряжение у губ. Потом лицо становилось не мягким даже, а менее защищённым. Сейчас было именно так. Он прочитал: Иногда человек не выбирает между холодом и теплом. Иногда он просто учится понимать, почему сердце откликается на оба. И молчал. Слишком долго. Анастейша не выдержала: — Можешь сказать, что это слишком драматично. Я сама знаю. — Нет. — Нет? — Это не слишком драматично. — Тогда что? Тэхён поднял взгляд. И Анастейша почти пожалела, что спросила. Потому что в его глазах было слишком много понимания. Не ревности. Не обиды. Не гордости. Что-то взрослее, печальнее. Он понял, что строка не только о нём. Понял, что там есть и Чонгук. И не стал делать вид, что не понял. — Это честно, - сказал он. — Ты злишься? Он закрыл тетрадь, но не сразу вернул. — Нет. — Совсем? — Я не имею права злиться на твоё сердце за то, что оно живое. Эта фраза ударила тише, чем могла. Но глубже. Анастейша почувствовала, как горло сжалось. — Ты говоришь так, будто тебе больно. — Немного. Она не ожидала такой честности. Тэхён посмотрел на тетрадь в своих руках. — Но это не значит, что ты должна спрятать правду, чтобы мне было легче. Её пальцы дрогнули. — Почему ты так умеешь? — Что? — Быть… таким. Она сама не знала, какое слово ищет. Добрым? Нет, он был не просто добрым. Красивым? Слишком мало. Печальным? Да, но не только. Бережным? Возможно. Тэхён посмотрел на неё так, будто хотел помочь ей найти слово, но сам боялся услышать его. — Я не умею, - сказал он. - Я просто стараюсь не стать тем, кем меня сделали. Тетрадь между ними стала почти символом. Её слова. Его руки. Их молчание. Анастейша медленно протянула ладонь, чтобы забрать тетрадь, но Тэхён вдруг спросил: — Можно мне написать? Она замерла. — В моей тетради? — Да. — Что? — Не знаю. Одну строку. Она смотрела на него. Это было неожиданно интимнее, чем прикосновение к волосам. Тетрадь была её внутренним местом. Там были страхи, мысли, обрывки фраз, которые она не произносила вслух. Пустить туда кого-то - всё равно что открыть дверь в комнату, где ещё не убрано, где на полу валяются самые честные вещи. Но он спросил. И снова оставил выбор. Анастейша достала ручку. — Можно. Тэхён взял её. И на секунду их пальцы всё-таки коснулись. Холод. Знакомый уже. Но теперь она не отдёрнула руку. Только посмотрела на него. Он тоже почувствовал этот момент. Его взгляд задержался на их пальцах, потом поднялся к её лицу. Ни один не сказал ничего. Потом он открыл тетрадь на новой странице и написал. Медленно. Аккуратно. Почерк у него был ровный, красивый, почти старомодный. Он вернул ей тетрадь. Анастейша посмотрела на строку. Я думал, что холод - это отсутствие тепла, пока не понял, что иногда это просто место, куда тепло ещё не решилось вернуться. Она читала несколько раз. Сначала как текст. Потом как признание. Потом как что-то, что он, возможно, не смог бы сказать прямо, но смог оставить на её странице. — Тэхён, - прошептала она. Он не смотрел на неё. Смотрел в окно. Но она видела напряжение в его лице. Видела, как много стоила ему эта строка. — Слишком красиво? - спросил он тихо. Она покачала головой, хотя он не смотрел. — Нет. — Тогда? — Тогда я сохраню. Он повернулся. В его взгляде было столько осторожной надежды, что Анастейше стало почти больно. — Хорошо, - сказал он. Прозвенел звонок. Они оба остались стоять ещё секунду, будто этот звук пришёл из другой жизни. Потом Анастейша закрыла тетрадь и прижала её к груди. — Мне нужно идти. — Да. — До после уроков? Она сказала это раньше, чем успела подумать. И сразу вспомнила их неловкое «до после уроков» у оранжереи. Тэхён тоже вспомнил. Его глаза едва заметно улыбнулись. — До после уроков. После уроков дождь прекратился. Хварён стал пахнуть так, как пахнут места после долгой воды: свежей землёй, мокрой корой, камнем, который наконец выдохнул. Деревня внизу казалась чистой и усталой. С крыши школы ещё стекали капли, но небо уже светлело между облаками. На западе появилась тонкая полоса бледного золота. Анастейша вышла во двор с тетрадью в сумке и странным ощущением, что внутри неё тоже что-то прояснилось. Не решилось. Нет. Ничего не стало проще. Но чувства перестали быть просто хаосом. Они стали похожи на строки, которые можно читать медленно. У ворот стоял Чонгук. На этот раз без Хосока. Он заметил её сразу, но не подошёл. Просто ждал, пока она сама подойдёт ближе. И это тоже было новым. Маленькое уважение к её расстоянию. Анастейша остановилась рядом. — Ты сегодня без зонта, - сказала она. — Дождь закончился. — Практично. — Я учусь. Она улыбнулась. — У кого? Он посмотрел на неё. — У тебя, наверное. Это было неожиданно. Чонгук, кажется, сам не планировал говорить это так прямо. Но не забрал слова обратно. Она прислонилась плечом к каменной стене. — Чему? Он долго смотрел на мокрый двор. — Не хватать сразу. Не тащить в сторону, даже если кажется, что так правильнее. Не злиться на человека за то, что он не понимает того, что ему никто нормально не объяснил. Анастейша молчала. Вечерний воздух был прохладным, но рядом с Чонгуком всё равно ощущалось тепло. Не только физическое. В нём вообще было что-то тёплое, хотя он старательно прятал это за резкостью. Может быть, именно поэтому оно казалось особенно настоящим - потому что пробивалось, несмотря на все его попытки. — Это многое, - сказала она. Он пожал плечом. — Получается не всегда. — Но получается. Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло то самое смущение, которое делало его моложе, ближе. — Иногда ты говоришь так, будто веришь в меня больше, чем я сам. — Может быть, со стороны легче. — Чимин сказал бы что-то похожее. — Чимин вообще часто говорит правильные вещи. Чонгук поморщился. — Не напоминай. Это раздражает. Она усмехнулась. Пауза между ними оказалась не неловкой. Просто тихой. За школьным двором шли ученики, кто-то позвал друга, хлопнула дверь машины. В обычной жизни это был бы просто момент после уроков. И, может быть, именно в этом он был ценен. — Тэхён проводит тебя сегодня? - спросил Чонгук. Голос был ровнее, чем вчера. Но не совсем. Анастейша посмотрела на него. — Нет. Отец скоро приедет. — А ты хотела бы, чтобы проводил? Вопрос был прямой. Слишком прямой. Она могла бы уйти от ответа. Пошутить, нахмуриться, сказать, что он опять начинает. Но после строки Тэхёна в её тетради она вдруг устала прятаться от очевидного. — Часть меня -да, - сказала она честно. Чонгук принял это не сразу. Его лицо стало тише. Не злым. Сдержанным. — Понятно. — А другая часть рада, что ты стоишь здесь. Он резко посмотрел на неё. Вот теперь она увидела, как слова дошли. Не быстро. Сначала недоверие, потом удивление, потом что-то тёплое и незащищённое, что он почти сразу попытался спрятать. Не успел. — Ты говоришь опасные вещи, Вальден, - сказал он. Голос стал ниже. — Я учусь говорить честные. — Честность тоже опасна. — В Хварёне всё опасно. Мы это уже выяснили. Он посмотрел на неё долго. Потом тихо сказал: — Когда ты рядом с ним, я злюсь. Она не перебила. — Не потому, что ты что-то делаешь неправильно, - продолжил Чонгук, подбирая слова тяжело, словно каждое приходилось вытаскивать через сопротивление. - И не потому, что имею право. Я знаю, что не имею. Просто… я вижу, как ты смотришь на него. И понимаю, что он видит в тебе что-то, что я тоже начинаю видеть. И мне это не нравится. Анастейша почти не дышала. — Что именно? Он усмехнулся, но без радости. — Что я не единственный, кто замечает, как ты становишься другой, когда перестаёшь бояться. Эти слова были грубее, проще, чем у Тэхёна. Но не слабее. Они попали прямо в сердце. — Чонгук… — Я не прошу ничего, - сказал он быстро, будто боялся, что она неправильно поймёт. - И не говорю, что ты должна что-то решить. Ты вообще никому ничего не должна. Просто я… - он выдохнул, злясь на собственную неловкость. - Я хочу быть честным, пока ещё умею говорить нормально. Анастейша смотрела на него и понимала: это тоже смелость. Не такая, как у Тэхёна, который открывает прошлое через красивые строки. Не такая, как у Чимина, который держит дистанцию, чтобы не напугать. У Чонгука смелость была другой. Сказать неровно. Смущённо. Почти сердито. Но правду. — Ты сейчас говоришь нормально, - сказала она. Он посмотрел на неё так, будто ему очень хотелось поверить. — Да? — Да. Машина отца показалась у поворота. Анастейша увидела её, но не сразу двинулась. Чонгук тоже. Между ними оставалось несколько шагов. Не много, но достаточно, чтобы никакое прикосновение не случилось случайно. И всё же она чувствовала его тепло, как если бы он стоял ближе. — До завтра? - спросила она. Он кивнул. — До завтра. - Пауза. Потом добавил - И если завтра будет дождь, я принесу зонт. Анастейша улыбнулась. — Даже если сама возьму? — Особенно если сама возьмёшь. Вдруг твой хуже. — Это снова предлог? Чонгук посмотрел на неё. И на этот раз улыбнулся почти открыто. — Да. Она рассмеялась тихо. Потом пошла к машине. Но у самой двери обернулась. Чонгук всё ещё стоял у стены. За его спиной мокрый школьный двор блестел в вечернем свете, а лес казался почти тёмно-зелёным морем. У входа в школу, чуть дальше, появился Тэхён. Он не подошёл. Просто стоял и смотрел. Анастейша почувствовала, как сердце снова оказалось между двумя ударами. Один - тёплый, живой, рядом. Другой - тихий, холодный, глубокий, как строка в тетради. Она села в машину. Отец посмотрел на неё. — Сегодня луж не было? Она пристегнулась, стараясь не улыбаться слишком явно. — Сегодня были разговоры. — Это хуже?