Человек с добрым именем

— Если кто и способен вытащить меня из неприятностей, так это ты, Бен. Бен поморщился, но тост поддержал признательным кивком и слабой улыбкой. Усталой. Несмотря на то что он всего лишь делал свою работу, их отношения с Эмметтом Картером никогда не были сугубо партнерскими. Хотя Бенджамин, также известный как «Бен», а иногда и «ученый дурень», Хэмлин не был даже джентри, ему повезло родиться в крайне положительной во всех смыслах семье потомственного солиситора, имеющей в самых высших кругах безупречную репутацию и, что не менее важно, весьма приличное состояние, которое позволило Бену вести дела скорее для душевного удовлетворения, нежели из необходимости. Эмметт Картер был седьмым графом Хорниголдом. Как и подобает настоящему джентльмену в его положении, он был воспитан с убеждением, что интересы семьи стоят выше интересов отдельного человека, и потому вся его жизнь так или иначе была посвящена роду. Можно даже сказать, что она сводилась к служению семейному наследию, ведь каждое его решение должно было способствовать процветанию Хорниголдов. С малых лет живя с этой мыслью, Эмметт не видел в ней ничего предосудительного или корыстного. Напротив, ему льстило осознание, что на его плечах лежит благополучие столь старинного и уважаемого рода. По слухам его род тянулся от самого Бенджамина Хорниголда, бесславного пирата и губернаторского пса, предавшего своих братьев ради спасения собственной шкуры. Впрочем, это была лишь глупая семейная байка, а на самом деле род Хорниголдов происходил от дальнего родственника Вильгельма Первого. Но графский титул роду был пожалован только в 1692 году Его Величеством королем Вильгельмом Третьим. Наградой были отмечены благоразумие, политическая дальновидность и преданная служба сэра Генри Картера делу защиты протестантского престола и спокойствия королевства. Во время Славной революции он одним из первых поддержал голландского штатгальтера, а в последующие годы немало способствовал укреплению новой власти и подавлению якобитских настроений. Злые языки говорили, что проницательный джентри просто вовремя поставил на правильного короля. Однако история редко интересуется мотивами победителей. Титул был пожалован, и именно с этого момента началась история графов Хорниголдов. На протяжении более чем полутора столетий графский род верно служил Короне, заседал в парламенте, занимал должности в армии и неизменно пользовался уважением общества. Каждое поколение Хорниголдов считало своим долгом не только сохранить доставшееся наследство, но и приумножить его для потомков. Именно поэтому Эмметт с детства воспринимал свое положение не как привилегию, а как обязанность. Быть графом значило отвечать не только за себя, но и за тех, кто носил это имя прежде, и тех, кому еще предстояло носить его после. Бен и Эмметт, происходя из совершенно разных семей, разделили учебу и в Итоне, и в Оксфорде. А потом, когда их пути должны были разойтись, на приданое жены Бен приобрел скромный особнячок в Эссексе — всего в часе езды от Санклер Касла, родового имения Хорниголдов. Они часто вместе обедали, охотились в сезон или просто делили досуг — и никак не могли надоесть друг другу. Бен был крестным старшей дочери Эмметта. За двадцать два года, проведенные бок о бок, они стали друг другу чем-то вроде братьев, которых никогда не имели. Многих удивляла дружба этих двух столь разных людей, но ведь именно эти различия долгие годы делали ее столь прочной. Бен удерживал Эмметта от необдуманных поступков, а Эмметт вселял в друга смелость, когда тот слишком долго колебался. По крайней мере, так им обоим казалось. В юности будущий граф был самоуверенным, отличался вспыльчивым нравом и обладал редким даром превращать мелкие неприятности в крупные. Бен был его полной противоположностью — не по годам рассудительным и ответственным. Адвокатские задатки не раз помогали ему замять проступки друга, будь то карточный долг, стычка в пабе или сомнительное любовное приключение. Бен вытаскивал друга из неприятностей половину жизни и, кажется, не возражал. Возможно, ему даже немного нравилось это. — Я бы предпочел, чтобы ты вовсе не попадал в подобные… неприятности. Неприятностью они называли крайне тривиальную и затянувшуюся историю с арендаторами молодого графа Хорниголда, которая стараниями предприимчивого барристера Робертсона обернулась самым обсуждаемым событием только-только начавшегося Сезона пятьдесят восьмого. Наутро их ожидала развязка — последнее заседание в Суде общих тяжб. Вынесенное решение определит дальнейшую судьбу не только бедняг Армстронгов, выдворенных с «родной» арендованной земли, но и всего рода Хорниголдов. Общество не прощало поражений никому. Хрустальные бокалы звонко цокнулись, бренди обжег глотки. Оба прокашлялись. Бен нервничал так, словно суд ожидал его. Эмметт был привычно самоуверен и спокоен. Он не сомневался в друге, знал, что тот сделал все возможное, чтобы Хорниголд выиграл дело, пускай сам солиситор и вечно недооценивал свои способности. Однако именно благодаря его труду дело было подготовлено безупречно. Бен привлек к процессу лучшего барристера, досконально изучил каждую бумагу, связанную с правами на злополучный спорный участок, и заранее предусмотрел возражения, которые могли быть выдвинуты со стороны истцов. И все равно он переживал, потому что боялся подставить друга. Перед судом они собрались у Бена в курительной комнате, чтобы еще разок все обсудить. Постепенно растревоженные нервы взяли верх, все нужные документы перекочевали с рабочего стола в рабочую папку, а их место заняли толстые терпкие сигары и пузырь с бренди полувековой выдержки. Стрелки часов давно перевалили за полночь. Эмметт бы и дальше с удовольствием составлял компанию другу, но, к сожалению, был вынужден явиться домой, потому что был женат. И хотя Эмметт не думал, что увидит жену раньше завтрашнего полудня — в огромном особняке супругам при желании было удивительно легко избегать общества друг друга (к счастью, их с Грейс эта необходимость не касалась), — вернуться и дать о себе знать слугам стоило. Глубокой ночью казалось, что дом Бена был совершенно пуст. Они не держали много слуг, предпочитая формально оставаться представителями среднего класса, и потому хозяин спустился в салон лично, чтобы проводить друга. — Ровно в десять в Вестминстер-Холле, — напомнил Бен. — Я прибуду за час, советую тебе тоже не опаздывать. Там не любят непунктуальных людей. Надевая тяжелое твидовое пальто, Эмметт кивнул. — И не вздумай провоцировать противную сторону. Не разговаривай до слушания ни с Армстронгами, ни с этим выскочкой Робертсоном. Знаю, тебе захочется поглумиться, но, умоляю, держи язык за зубами. И после заседания тоже молчи, каким бы ни было решение. Любая оплошность может дорого нам стоить. — Хорошо, мамочка, — отозвался Эмметт, на что тут же получил шутливую оплеуху и едва успел поймать слетевший с головы цилиндр. — Я хоть раз подводил тебя? — он посерьезнел и поглядел на друга, заставив того немного застесняться. Позабавившись, по-дружески похлопал его по плечу: — Расслабься, Бенни. Победа будет за нами. Бен смущенно усмехнулся, переступил с ноги на ногу, пока друг поправлял платок на шее. Он прекрасно оценивал риски, но справиться с ними пока не мог. — Я не расслаблюсь, пока не услышу все своими ушами. И у меня от нервов болит желудок, так что не нервируй меня еще сильнее, чтобы я не пропустил роскошный ужин по поводу нашей победы. В победе никто и не сомневался. Поражение было просто немыслимо, хотя бы потому что закон оставался на стороне Хорниголда. Не говоря уже о том, что общество неизменно благоволило людям его положения. Армстронги были всего лишь крестьянами — представителями уходящего сельского уклада, которому многие прочили скорое исчезновение под натиском машин и фабрик. Граф Хорниголд заседал в Палате лордов, поддерживал вигов и охотно вкладывал средства в новые предприятия. Он принадлежал к числу людей, которые не просто наблюдали за переменами, а творили их. Словом, в глазах общества он олицетворял и старинное английское дворянство, и наступающую эпоху прогресса. Можно заменить человека, но не символ. — Хотя бы поспи, — усмехнулся Эмметт. — Или выпей кофе. Не хочу, чтобы ты позорил меня во время слушания своим храпом. Бен фыркнул, но за этим наигранным недовольством скрывалась улыбка. Было приятно, что кто-то заботился о нем. Жена проявляла к нему мало интереса, а со временем и он перестал проявлять интерес к ней. Детей у них не было, питомцев — тоже. Бен с головой уходил в работу, чтобы хоть так не чувствовать всю обреченность собственного положения. Эмметт и его семья были единственной отдушиной Бена. Они тепло распрощались. Запрыгнув в экипаж, Эмметт по привычке проверил время на позолоченных карманных часах: половина второго — около часа займет дорога до дома, утром ему надо будет встать не позже семи, чтобы успеть на заседание и поберечь желудок Бена — итого на сон оставались скудные четыре часа. Ну, отдохнуть он успеет и завтра, и послезавтра, и вообще целую неделю после суда Эмметт планировал провести в совершенном бездействии: просыпаться не раньше трех часов дня, пить на завтрак — непременно в постели — шампанское, иногда спускаться в библиотеку в домашнем халате, чтобы наконец-то взяться за чтение какой-то столько же соблазнительной, сколько сомнительной литературы, шутить над слугами, любя немного раздражать жену, баловать дочерей и надеяться, что мать не нанесет им визит. Эмметт уже грезил об этом беззаботном досуге, а ведь суд только должен состояться, и кто знает, чем все обернется. Возможно, он доживал последние спокойные часы. Даже дома отовсюду чувствовалось какое-то напряжение. Дворецкий, старый и преданный мистер Пирсон, который знал Эмметта с пеленок, с трудом дождался возвращения господина, и мог наконец-то отойти ко сну. Он вставал раньше всех в доме и ложился — позже. Эмметт рассчитывал бесшумно прокрасться по лестнице наверх, но Пирсон сорвал все планы, сообщив страшную весть: «леди Хорниголд ожидали в библиотеке». По спине побежали мурашки, но Эмметт признательно кивнул, не подав виду. Не мог же граф показаться трусом перед собственным дворецким. Пожелав тому спокойной ночи, Эмметт направился на плаху. Грейс ждала его в библиотеке, и наверняка она уже услышала голоса в салоне и была готова отчитывать припозднившегося мужа. Эмметт, проскользнув в библиотеку по стенке, спрятался за массивной колонной, словно надеялся, что так жена его не заметит. Он осторожно выглянул из-за колонны. Грейс сидела в его кресле, глубоком и удобном, подобрав под себя ноги, что едва ли соответствовало представлениям о приличиях, но, к счастью, кроме мужа ее никто не видел, а он-то и так знал, что его образцово добродетельная женушка наедине позволяла себе куда больше вольностей, чем можно было предположить по ее безупречным манерам. Съесть куриную ножку руками, а не приборами, например. Грейс редко брала книгу в руки после пятичасового чая, но сейчас, видимо, настолько заждалась непутевого мужа, что от скуки взялась за чтение, лишь бы скоротать время. Шелковый халат недвусмысленно намекал, что Грейс давно собиралась отправиться спать, однако упрямое выражение ее лица говорило об обратном. Казалось, она готова просидеть здесь хоть до завтрашнего вечера, лишь бы дождаться возвращения мужа. Эмметт пожалел, что вынудил ее пойти на такие жертвы, потому что Грейс, из последних сил дожидаясь его в глубокой ночи, была такая замечательная — она не должна была мучиться из-за него. Он медленно шагнул, и под его ногой скрипнула половица. Грейс тут же, не пошевелившись, подняла взгляд, ее проницательные зеленые глаза остановились на муже. У Эмметта внутри все как-то закрутилось, связалось в тугой узел. То ли запоздалая вина, то ли страх, то ли желание. Он вышел из-за колонны и виновато улыбнулся, как нашкодивший подросток. Сейчас она ему задаст. — Ты время видел? — А ты? — неловко парировал Эмметт, глупо улыбнувшись собственной находчивости. Грейс его шутка ничуть не растрогала. Она не стала его отчитывать, молча отложила книгу на столик и медленно, разминая затекшие мышцы, поднялась. Больше не было нужды оставаться здесь. Эмметт смотрел, как она потянулась, чтобы погасить свечу, и думал, как же ему повезло. Грейс могла бы плюнуть на него и давно пойти отдыхать, но она не могла найти себе места, пока мужа не было рядом. И она была достаточно умна, чтобы не упрекать его в решении, которое приняла сама. Вряд ли другая женщина стала бы дожидаться его до поздней ночи. Поддавшись внезапному приливу нежности, Эмметт шагнул к жене, протягивая к ней руки. Но Грейс только поморщилась и увернулась от его объятий. Его это не расстроило — он знал, что она не любила подобного проявления чувств. — От тебя за милю разит бренди. — Прямо-таки разит? Мы пропустили по паре рюмочек. — Так вы обсуждали дела, значит? — фыркнула Грейс. — Нашли подходящий момент. — Момент всегда подходящий, — Эмметт хохотнул. — Ей-Богу, ты еще хуже Бена: сначала он нервировал меня своей скорбной миной, теперь ты не даешь ни минуты покоя. Грейс благоразумно промолчала. Впрочем, наказания за неосторожные слова все равно бы не последовало — к счастью, Эмметт был из тех мужчин, кого самостоятельность и дерзость женщин забавляла, а не ущемляла. Она только вздохнула. Поучать мужа не было ни смысла, ни желания, но высказать собственное мнение Грейс все же решила — у нее было не так много возможностей высказывать собственное мнение. — Меня раздражает, что за тебя волнуются все, кроме тебя самого. Эммет пожал плечами. — За меня волнуется предостаточно людей. От моего волнения толку будет мало. Еще больше ее раздражало, как он относился ко всем сложностям: совсем не спокойно, скорее беспечно. Грейс была бы куда спокойнее, если бы ее мужа в разумных пределах одолевала тревога. — Ты невыносим, — фыркнула она. Немного подумав, прибавила: — Мне нельзя переживать… — Знаю-знаю, — Эммет закивал, совсем не уловив перемены в ее интонации. — Вы, женщины, такие нежные, поэтому я лишний раз не утомляю тебя скучными и удручающими разговорами. Ну, расскажи лучше, что интересного за день произошло? Грейс только развела руками и раздосадованно покачала головой. И вовсе не от того, что за день не произошло ничего интересного и стоящего обсуждения. Она беспокоилась гораздо сильнее, чем показывала. А показывала она и так непривычно много для себя. Эмметт шагнул к ней, тронул за плечо. — Все будет хорошо, — совершенно серьезно, без тени легкомыслия, шепнул он. Дал обещание. — Мы с Беном все обсудили: закон на нашей стороне, а огласка… так каждый дурак может кричать о несправедливости, разве кому-то это сильно помогало? Грейс его слова не сильно убедили, но все же она сдалась, взяла его под руку, чтобы вывести из библиотеки. Воспользовавшись моментом, Эмметт ловко приобнял ее, прижал к груди. Грейс не сопротивлялась. В глаза случайно бросилась обложка книги, которую она читала. — О, это что-то из той самой сомнительной женской литературы? — усмехнулся он. — Когда ты успела изменить своим принципам? — Это же Элизабет Гаскелл, дурень, — отозвалась Грейс, уткнувшись лицом ему в плечо. — Она пишет не о поисках мужа, а о несправедливости, бедности, рабочем классе и прочих вещах, до которых вам, мужчинам, обычно нет дела. — Правда? Не знал, что женщины могут писать на такие темы. Отпрянув, Грейс ничего не сказала, но на ее лице прекрасно отразились все мысли — она умела превосходно разговаривать и без слов при необходимости. Эмметт прыснул. Они вышли в темный салон. Никого из слуг рядом уже не было, огромный особняк всегда казался Эмметту жутковатым ночами: в пять лет мрачные коридоры нагоняли на него ужас и мысли о привидениях, в тридцать пять — он боялся свернуть шею на крутой лестнице, будучи не совсем трезвым. Грейс подтолкнула его в спину, и у Эмметта отлегло от сердца, потому что он знал, что жена скорее сама столкнет его с балкона, чем позволит споткнуться и кубарем свалиться. К счастью, спальни были всего лишь на втором этаже. В Санклер Касле было четыре этажа и более сотни комнат, однако значительная их часть использовалась лишь несколько недель в году, когда семья принимала гостей. Несмотря на относительную молодость — современное здание возвели всего несколько десятилетий назад по проекту небезызвестного Чарльза Бэрри — особняк вел себя как всякое почтенное поместье: беспрестанно нуждался в угле, слугах и ремонте. Санклер был великолепен на расстоянии и производил неизгладимое впечатление на посетителей, но его величие обходилось владельцам недешево. Особняк требовал постоянного содержания, а содержание требовало немалых денег. Эмметт невольно подумал, что в случае поражения рассчитывать на особенно выгодные возможности для вложений в ближайшем будущем не придется. На лестнице Эмметт остановился, потому что ему показалось, будто бы он услышал движение этажом выше. Грейс закатила глаза — она тоже это услышала. — Ma chérie? — вполголоса произнес Эмметт, и шаги стали громче — ближе. — Час поздний, ma chérie. На лестнице из темноты показалась маленькая фигурка в ночной рубашке. Хелен стояла на верхней ступеньке, сонно потирая глаза, хотя при виде отца вся сонливость мгновенно исчезла. По ее сияющему лицу было ясно, что еще мгновение — и она сорвется вниз навстречу отцу. Эмметт присел и протянул к ней руки. — Papà! — радостно воскликнула Хелен, бросившись ему на шею. — Я все ждала, когда ты поцелуешь меня перед сном. Неужели ты забыл про меня, дорогой papà? — Как же я мог забыть? — усмехнулся Эмметт, подхватывая дочь на руки и целуя в светлую макушку. Грейс неодобрительно цокнула — она придерживалась строгих правил воспитания и не считала разумным чрезмерно демонстрировать свою привязанность. Ее саму растили в сдержанности, без избыточных нежностей, и она считала такой метод воспитания единственно верным. К Эмметту никто из родителей тоже не проявлял особой любви, потому с рождением дочерей он словно решил восполнить все то, чего сам был лишен в детстве. Ему хотелось, чтобы они никогда не сомневались, что любимы, и потому без малейших угрызений совести осыпал любимую дочь поцелуями. — Ты ждала меня всю ночь? А твоя сестричка? Дорогая, ну нельзя же так — ночью надо спать. Я бы непременно заглянул к тебе и поцеловал, пока ты спишь. — Но тогда я бы этого не заметила, — возразила Хелен, смешно нахмурившись. Эмметт рассмеялся. На звук голосов прибежала заспанная няня. Грейс одарила ее очень недовольным взглядом, чтобы той непременно стало совестно из-за того, что она ненадлежащим образом выполняла свои обязанности. Развернувшись, чтобы жена этого не увидела, Эмметт жестом показал няне, что все нормально — под покровом ночи Хелен ускользнула беззвучно, поэтому та просто не могла услышать ее побег через стенку детской комнаты. Извиняясь, няня быстро отвела ребенка обратно в детскую, а супруги пошли дальше. В дверях спальни Грейс остановилась. — Ну все, спокойной ночи, — она хотела было закрыть за собой дверь перед носом у Эмметта, но тот юркнул прямо за ней, не дал избавиться от себя. Грейс вопросительно взглянула на него. — У тебя есть своя спальня. — Да, но я хочу к тебе. Грейс вздохнула, но широкая и многозначительная улыбка мужа не оставила ей шансов для возражений, как он сам подумал, и потому она не стала препятствовать. У супругов были совершенно одинаковые спальни, но Эммету всегда казалось, что комната Грейс была уютнее: что камин в ней грел теплее, а из-за плотных штор было темнее, что постель была мягче, а потому спалось здесь лучше. Ему нравилось здесь гораздо больше, чем у себя. Без лишних разговоров Грейс улеглась, демонстративно отвернувшись. Камердинера Эмметт позвать не мог, потому что был наедине с женой. Обычно в подобных случаях Грейс помогала ему расстегнуть воротник или разобраться с особенно упрямыми пуговицами, однако сегодня она явно не собиралась оказывать подобных любезностей. Эмметта это позабавило — к счастью, его беззвучной ухмылки она не видела. Раздевшись, он с удовольствием забрался под одеяло. Он еще не успел согреться после долгой морозной поездки, а лучшей грелкой была, конечно же, жена. Грейс зашипела, когда муж обнял ее холодными ладонями, но вырываться не стала. От нее пахло чем-то очень свежим и терпким, и это были не духи — это была она сама. Эмметт сильнее уткнулся носом в мягкие светлые волосы, чтобы не чувствовать ничего — только ее. Все тревоги дня вдруг показались далекими и такими незначительными. Эмметт обожал Грейс, хотя прекрасно осознавал, что в ответ подобных чувств она не испытывала — она просто любила его, как подобает хорошей жене, испытывала к нему уважение и умеренную привязанность. Ему было достаточно просто любить ее. Даже если в суде Эмметт потеряет все, у него все еще будет Грейс. И этого ему достаточно. — Если ничего не получится, — вдруг подал голос Эмметт, когда Грейс почти заснула, но его слова мигом привели ее в чувства, — если вдруг сам Господь будет против нас и мы проиграем… Я не потеряю титул и состояние, но репутацию — однозначно. Нас будут обсуждать и осуждать, постепенно перестанут воспринимать всерьез, потом прекратят приглашать на приемы — мы станем изгоями. Будущее наших дочерей вряд ли будет перспективным, и наш род потеряет былое величие и славу. Жизнь никогда не станет прежней. Он тихо вздохнул, будто бы все, о чем он говорил, уже случилось. Грейс замерла, слушая. В тишине особенно отчетливо слышалось, как у Эмметта бешено колотилось сердце. Он переживал за исход не меньше всех, просто совсем не показывал этого никому. Только наедине с женой он мог немного разоткровенничаться. — Я смирюсь со всем, но только не с одним, — продолжил Эмметт. — Скажи честно, если мы проиграем, ты потеряешь уважение ко мне? Будешь солидарна с мнением общества, что я обманщик, угнетатель и негодяй, получивший по заслугам? Я переживу любые косые взгляды и кривотолки, но не вынесу, если от этого всего ты станешь несчастна. Грейс почувствовала, как он сжал ее руку в своей, как участилось его дыхание под ухом, стало прерывистым, судорожным, как у задыхающегося. Он, может, и не показывал своих настоящих чувств, но нервничал сильно — сильнее всех. Грейс бы хотелось, чтобы он и дальше оставался таким же самоуверенным и по-хорошему безрассудным, каким его все знали, каким она его любила. Чтобы он даже в мыслях не давал слабины, потому что Грейс ужасно не нравилось, когда муж раскисал и переставал походить на человека, за которого она вышла замуж. — Ну что за глупости ты говоришь? — проворчала Грейс, и это так успокоило Эмметта, что он тихо рассмеялся, крепче обняв ее. Что им этот суд, это общество, пока они есть друг у друга? Грейс, закусив губу, тихо прибавила: — Когда вернешься, я кое-что скажу тебе. Судьба семьи будет зависеть от этого не меньше, чем от суда. Эммет кивнул и не стал задавать лишних вопросов — она бы все равно не ответила. Если Грейс что-то решала, ее решение не было способно поколебать ничто. Вскоре он заснул со спокойной душой. Он знал, что выйдет из Вестминстера победителем. Хотя бы потому что у него есть верный друг и любящая жена.