В её глазах я вижу звёзды

      Поступление в университет после напряжённой гонки в школе, я думала, будет таким же напряжённым. Когда я сдала сунын, то ещё некоторое время принимала лекарства, чтобы восстановить свою нервную систему, ловила поздравления от родителей и родственников, что «отмучилась», даже мои одноклассники говорили, что родные их в тот момент замучили своим вниманием. Меня тоже. Наверно, потому я и переехала из Сувона в Сеул и сразу же пошла в общежитие, в которое попала со второй попытки и только потому, что сразу внесла предоплату.       И потому я стояла перед комендантом, доказывая, что я не слон, а именно она уже который раз оглянула журнал, не нашла ни моего имени, ни моей фамилии — и правильно, я только приехала, я не успела должным образом даже выдохнуть и не могла оставить чемодан вне поля своего зрения. Только после того, как эта прекрасная женщина позвонила кому-то, она сразу передо мной извинилась:       — Что ж вы не сказали, что вы первокурсница! Я бы тогда сразу поняла! — она протянула мне ключ и ласково улыбнулась. — Вам на второй этаж, левое крыло, комната двести двадцать два. Там комната на двоих, вы будете жить со старшекурсницей. Надеюсь, вы поладите.       А я сразу испугалась, на самом деле. Жизнь не с такой же первокурсницей, как я, означало притирание, обращение как к старшей и разница в статусе. Может, она и будет с моего направления, но никто не обещал, и как буду я, типичный гуманитарий, который вечеру в кафе предпочтёт вечер с книгой под пледом и тёплым дождём за окном, уживаться с человеком, который сидит в ноутбуке, допустим, делая сайты, или же проектируя ракеты?       Но в том, что годы обучения обещали быть весёлыми, я убедилась, как только прошла на второй этаж.       В нашем общежитии было удивительное распределение людей: первый и второй этаж принадлежали девочкам, этажи выше — юношам, и если девушки могли преспокойно спустить самодельные верёвочные лестницы, затянуть подруг на подоконники и тихо хихикать из-за выполнения своеобразного плана по нелегальному проникновению, то молодые люди мучились и порой явно ночевали в ближайших кустах. Девочки не позволяли им проникать в общежитие через свои окна, сбрасывали только подружкам верёвки, помогали только им, а потом показывали языки сокурсникам.       Всё это я поняла и осознала, тем более оказалось, что жизнь моя будет весьма весёлой и живой, когда я, поднимаясь на второй этаж и проклиная тяжёлый чемодан, услышала визг в коридоре, сопряжённый с хохотом, и в считаных сантиметрах от меня на офисном кресле с колёсиками прокатилась на полном ходу блондинка, по виду европейка, с полными восхищения глазами. Я так и застыла с чемоданом, чуть его не выпустив в свободный полёт вниз по ступеням, а потом постаралась взять себя в руки. Ну же, Ёнын, иди, ищи свою комнату!       — Бахи, ты далеко укатилась! — пронеслось вслед блондинке, которая с хохотом упала с этого самого кресла на холодный линолеум. К ней подбежала девушка, на вид наша ровесница, и я под аккомпанемент скрипа чемоданных колёсиков тоже пошла к ним, понимая, что мне как раз в ту сторону, ведь справа уже находятся двести тридцатые комнаты, а значит, моя находится слева.       — Девочки, здравствуйте, — я поклонилась — они явно были старше меня, пускай развлекались, словно дети, и они сразу перестали забавляться, но в глазах хранился отпечаток веселья, в которое мечтала погрузиться и я, — а вы не знаете, я правильно иду? Мне нужна двести двадцать вторая…       — Бахи, да у тебя соседка новая! — девушка, которая бежала за той самой Бахи, сначала нагнулась к подруге, а потом напрыгнула на меня так, что я испугалась. Скрипнула ручка чемодана, настолько сильно я в неё вцепилась, и я еле удержалась от наплыва нежности и любви. Мне, как человеку, который не привык заводить новые знакомства и зарывался в книги чаще, чем вдыхал ароматы сладких духов подружек, было неловко из-за объятий. А ещё более неловко было то, что я не знала этих девушек, а Бахи выглядела так, словно ей не нужны были никакие соседи. — Привет-привет, новенькая, меня зовут Хикару, а её — Бахи. И вот как раз Бахи будет твоей соседкой. Так здорово! Бахи полгода одна жила…       — Об этом я потом сама расскажу, — послышался мягкий голос Бахи.       Я удивилась тому, насколько быстро она поднялась и отряхнулась, а также подняла офисное кресло. Она не собиралась обнимать меня, как Хикару, и на том спасибо, потому что буквально двойную порцию смущения я бы не выдержала. Только сейчас, когда все события перестали кружиться, я смогла рассмотреть обеих девушек и сделать даже определённые выводы. Бахи выглядела как европейка, действительно, светлые волосы подчёркивали необычную белизну кожи, а тёмные глаза были на фоне кожи чёрными затягивающими дырами, в которых каждый мог утонуть. В отличие от неё, Хикару была маленькой булочкой, пускай я и не сомневалась, что она моя онни, но она сохранила в себе какую-то детскую непосредственность, которая выражалась и в одежде тоже.       — Меня зовут Ёнын, — я поклонилась девушкам второй раз, и они ответили мне тем же, — я первокурсница, буду обучаться на факультете журналистики и очень надеюсь, что смогу здесь найти друзей…       — Ой, найти друзей среди студентов — проще простого, поверь, — махнула рукой Хикару. — Мы вот с Бахи познакомились, как только въехали год назад, и вот до сих пор дружим. Хотя мы с разных направлений, Бахи тоже с журналистики, как ты, а я с международных отношений. Как получу образование, буду налаживать связи с моей родной Японией, — от того, с какой скоростью и как много информации в мою бедную голову выливалось за секунду, я покосилась. — О-ой, пойдём-ка в комнату! Бахи?       — Иду.       Хикару подхватила меня под локоть, не забыв прихватить и Бахи, которая особо не сопротивлялась, и понеслась к нужной двери. Только спустя секунду я поняла, что забыла чемодан, пришлось остановить Хикару-таран и вернуться, прихватывая ручку.       — Ну ты прям как бывшая соседка Бахи — такая же, — фыркнула японка, и Бахи в который раз напряглась. Ключ сверкнул золотом в её пальцах, скрылся в замке, и девушка прокрутила его два раза, затем вынимая. Дверь она толкнула легко, но та всё равно отдалась скрипом. — Ладно, располагайся!       Правая сторона вся была какой-то цветасто-плюшевой, и прямо не скажешь, что она принадлежит студентке-журналистке, а не дизайнеру. Стена над кроватью была украшена стикерами, плакатами, а на пробковой доске висели приклеенные полароидные фотографии с надписями маркером от руки. Плед был на вид мягким, а постельное бельё — явно домашнее, с оборками. На тумбочке царил творческий беспорядок, потому что Бахи явно тоже только приехала: из раскрытой косметички выглядывал тюбик помады и полуразбитая, но до сих пор трепетно используемая палетка теней с преимущественно красно-коричневыми цветами. Мне же досталась левая часть комнаты: голая, необжитая, с подушками и одеялом, которые не были заправлены, и я сразу свалила чемодан у изножья, присаживаясь на матрас.       Эта комната будет домом для меня как минимум на четыре года, если я не решу обучаться дальше.       — Ладно, я не буду вам мешать, общайтесь, располагайтесь! — и Хикару убежала за дверь.       Я осталась один на один с Бахи, которая, присев напротив меня, намотала на палец волосы. Совсем чуть-чуть, но она выглядела в тот момент не стервой, но кем-то очень похожим, и я ощутила себя слишком неловко, даже будто я чувствовала себя лучше, когда Хикару меня обнимала. Наверно, так происходят знакомства: немного не в своей тарелке, самую малость с желанием убежать и стремлением разобрать вещи.       — Эм, ну, а где здесь шкафа? — задала один из самых банальных вопросов, потому что шкафа действительно в комнате не наблюдалось, и я боялась, как бы не пришлось хранить вещи в чемодане всё это время. Тем более и места не было, чтобы должным образом расположить оный, чтобы он не мешался на проходе, у двери или же у подоконника, где располагался стол на двоих.       — В кровати есть камеры для хранения одежды, а для нижнего белья я приспособила нижний ящик стола, — Бахи кивнула на тот самый стол. — Тайное место, никто не знает, кроме тебя, но прошу — не бери у меня.       — Почему? — в принципе из-за такого вопроса я могла быть послана, но Бахи прикрыла глаза и вздохнула.       — Потому что рваное.       Кажется, с того момента мы обе поняли, что можем быть друг с другом откровенны, пускай и не до конца. Впрочем, так себя и ведут свежеиспечённые знакомые: рассказывают шутки, проводят небольшие экскурсии, пытаются показать себя только с хорошей стороны, и всё это отлично получалось у Бахи, которая выглядела отстранённой. Но, на самом деле, она присматривалась, как и я, только делала это более открыто, и из-за этой открытости мне лично становилось не совсем комфортно, я чувствовала себя препарированной на столе лягушкой.       — Может, тогда, нам стоит сходить в магазин и прикупить новое? — спросила я, улыбаясь. — Я считаю это неплохой идеей, а ты?       — Чуть позже. Подожду, пока не разорвутся окончательно, — хмыкнула Бахи. — Но раз предлагаешь — сходим. Ты меня заинтересовала, Ёнын.       Так назначаются покровительства, так возникают чувства.       Большую часть одежды я уместила в камере хранения под кроватью, а потом стала раскладывать на тумбочке остальные милые сердцу вещицы: несколько фигурок капибар, небольшой светильник в виде мухомора и ноутбук с блоком питания и наушниками. Мои небольшие пожитки — вся жизнь в чемодане, даже электронную книгу, в которую скачала много книг, не забыла, вынула, положив на стол.       А со следующего дня начались первые учебные будни в университете. Наши графики с Бахи совсем не совпадали, я уходила рано утром и возвращалась домой поздно, за минуту до закрытия общежития, потому что исследовала Сеул с новыми одногруппницами, а Бахи, донельзя спокойная, приходила ровно-ровно к началам пар, уходила сразу же после и делала задания, готовилась к курсовым и много читала. Её молчание перестало быть для меня загадкой — она была такой, какая есть, это было привычное ей состояние, которое никак не должно быть нарушено. Она существовала в небольшом сгустке вакуума, который не схлопывался и затягивал, а вполне себе устраивал девушку. Она не гналась за вниманием и позволяла себе маленькие шалости, когда рядом с ней была Хикару. А так Бахи была одним из самых спокойных и счастливых в тишине человек, с кем я только общалась.       И наш быт стал по-настоящему отлаженным.       — Слушай, а где ты бельё стираешь? — спросила я у соседки, которая сидела на кровати с ногами, ела из тарелки насыпанные чипсы и читала, время от времени покашливая от остроты. Бахи подняла меня взгляд, вставила пластиковую закладку и проглотила чипсы. Видимо, я отвлекла её от момента, её нелюбимого в «Гордости и предубеждении» — когда мистер Дарси буквально унижает мисс Элизабет Беннет, с её точки зрения, и они играют свадьбу. Как же Бахи не нравился этот эпизод — и как же она обожала сам роман, парадокс да и только. — А то я так затоплю соседей по блоку, вечно в душе стираю…       — Ты стираешь в душе? — глаза Бахи расширились, она закашлялась, а потом покачала головой. — А мы все понять не можем, кто так долго моется, словно болен чем-то… прости, конечно, но ты не слышала о существовании прачечных? Конечно, у нас есть Даын, которая просто купила портативную стиральную машинку и стирает вещи всех, кто хочет, за деньги, но есть и намного более простой способ, чем всех нервировать во время вечерней помывки.       — А ты знаешь недорогую прачечную? А то мне бы бельё сменить, штаны с платьем постирать — в душе этого не сделаешь…       — Ну ты и дурёха, Ёнын… пойдём, покажу, не забудь только свой студенческий.       Оказывается, у Бахи тоже скопилось достаточное количество одежды для стирки, она просто хотела дождаться выходных, чтобы сходить и тихонько посидеть под работающей машинкой и почитать под мерный аккомпанемент жужжания книгу. Она порой отчаянно нуждалась в тишине, как и я, и одиночестве, но в условиях общежития организовать всё это было как минимум сложно. Размахивая пакетами, мы пошли в сторону прачечной, о которой знали почти все студенты, ведь по студенческому билету можно было получить неплохую скидку, но не все туда шли. Помимо студентов, там стиралась и половина района, и порой в очень загруженное время дожидаться машинку можно было и пять, и шесть часов — и никто не уступит, если скажешь, что у тебя простыня вся в крови.       На наше счастье, работало только две машинки из семи, пара сушилок тоже была свободна, и мы, показав студенческие и внеся деньги, запустили своё бельё в одну машинку — настолько барабан был большой и много в себя вмещал. А потом Бахи как ни в чём не бывало опустилась на скамейку и уткнулась в книгу, которую прихватила из комнаты в последний момент. У меня же был с собой только наполовину разряженный телефон и много любопытства, потому что я хотела говорить с Бахи, узнавать её лучше, чтобы в итоге стать не просто соседками.       — Слушай, Бахи-онни, а это же правда, что у тебя папа иностранец? — спросила я осторожно, как бы прощупывая почву. Девушка замерла, будто то, что я спросила, могло плохо сказаться на нас обеих. — Извини, наверно, это бестактный вопрос… забудь. Я не должна была такое спрашивать.       — Да нет, нормальный вопрос, — пожала плечами девушка и отложила «Гордость и предубеждение», даже не кладя внутрь закладку. — Да, у меня папа иностранец. А ещё нас трое детей в семье, я самая младшая. Мою сестру зовут Леа, а брата — Кай. Вроде всё, что могла сказать, сказала. Родилась здесь, в Сеуле, занималась музыкой.       — И при этом ты, хоть и наполовину иностранка, такая тихая! — уголки губ Бахи тронула улыбка. Я понимала, что она не со всеми такая громкая, как с Хикару, даже со мной она была сдержана, и мне хотелось её раскрепостить. Хоть чуть-чуть. — Слушай, а ты когда-нибудь сидела на стиральной машине во время её работы?       — Нет, — но в глазах Бахи мелькнул интерес — чернота расплылась, оставив кляксу только в зрачке, и зажглись маленькие звёзды, которые заставили моё сердце встрепенуться. — А что? Получаешь какое-то особое удовольствие?       — Говорят, да, — хихикнула я, прикрыв рот рукой.       И ведь не ожидала же, что Бахи встанет со скамейки, улыбнётся мне и заберётся на стиральную машину так просто, словно ей ничего не стоит оседлать её, всю трясущуюся и яростно бьющую о барабан наши вещи. И как только Бахи вцепилась в машинку, как только устроилась, я обратила внимание на неё всю: грудь мелко дрожала, как и бёдра, а глаза смотрели чётко на меня, забавляясь над моей реакцией. Мои же щёки в этот момент краснели, потому что я смотрела на грудь Бахи, на её тело, и смутилась, представив, как встаю меж её коленей, тяну пальцы к подбородку и потом целую.       Не должна. Об этом. Думать.       Бахи, может, и любит шалости, и моя соседка, запертая в книжных сюжетах и эссе, которые задают, чтобы проверить уровень знаний, но она человек, она девушка, она может и не любить вовсе подобных себе, а только дружить и о них заботиться. Она не простит мне, если я коснусь её не так, улыбнусь неправильно или же покажу чуть больше, чем она позволит. Но я всё же подошла к ней.       И лодыжки Бахи скрестились на моей пояснице.       Она сама подалась ко мне всем телом: притянула за плечи, провела пальцами по скулам, нижней губе, чуть приоткрытой, и я пальцами вцепилась в её мелко дрожащие бока. Во всём этом было напряжение, обычное сексуальное напряжение, которое не убьёшь никакими словами, кроме «что ты делаешь?», но мы обе знали, что делали. Обе знали, чего хотели, обе понимали, к чему это ведёт. Жалела ли я, что сказала Бахи сесть на стиральную машину? Нет. Я жалею только о том, что наш поцелуй, которого мы обе хотели, не случилось из-за работника прачечной, который по камерам увидел нас, хулиганок, и попросил слезть с машинки.       — Вот вроде бы студентки, вроде должны быть умными, а ума я тут не вижу! — сказал мужчина и махнул на нас рукой. — Я вас запомнил. Буду следить за вами тщательно, если в следующий раз придёте. Не залезайте больше на машинки и не портите имущество.       Но самое главное — мы до сих пор стояли с Бахи, держась за руки, опустив головы синхронно, будто так и надо. Будто мы встречаемся давно и просто нас застали в очень неловкий момент. Но нам пришлось пробормотать, что мы так больше не будем, и поняли обе: будем. Забирая уже из сушильной машинки свои вещи, мы переглядывались, хихикали, словно глупые подростки без капли ума, а потом убежали в общежитие.       — Ты хотела меня поцеловать? — прямо спросила я, когда заперла дверь в комнату. Мы были отрезаны от всего шума, что происходил в коридоре, и наконец могли поговорить. Бахи раскладывала свои вещи по местам, а потом, будто чуть подумав, кивнула. И меня огорошило это признание, потому что я думала, что это было простое помутнение разума, а не целенаправленный акт вторжения. С другой стороны, получается, тем поступком я тоже вторглась в её личное пространство, нарушила его, заявила свои права там, где не следовало. И теперь же я продолжала быть бестактной, задавая такие вопросы. И жаль, что Бахи меня не остановила — но ведь могла, потому что была занята, могла не хотеть отвечать. Но ведь ответила!       — Как и ты меня, Ёнын.       Я не отрицала, что хотела её поцеловать. Мы часто сидели в обнимку на её кровати, смотря фильмы через проектор на параллельной стене — моей, пока голой, потому что я не приносила полок, плакатов, книг. Я сказала, что так и будет, пока я не освоюсь — не освоилась до сих пор, но мне нравилось обнимать Бахи. Мне нравилось думать, что она тепла только со мной. Она делилась со мной книгами, впечатлениями, конспектами, обещала даже, как пример, давать свои курсовые, а потом и диплом. И при этом она вела себя так… типично, что ли.       — Понимаешь, тут такое дело… помнишь, в начале учебного года Хикару говорила, что у меня была соседка, похожая на тебя, но она съехала? — я кивнула, практически напряжённо, и ощутила странность: я не интересовалась у Бахи, кем была её соседка. Я не интересовалась, что с ней произошло, может, произошло и худшее, о чём я не хотела даже знать. — Мы с ней… встречались. Я любила её. А потом она меня предала. Изменила с девушкой из университета Ёнсэ, перевелась туда и сказала, что лучше бы она меня никогда не знала. Это очень сильно отразилось на мне. Потому я старалась быть осторожной с тобой — я не знала, что у тебя на уме. Но в прачечной я поняла, что… тебе со мной уютно. Как тебе со мной.       — То есть ты… тоже ко мне что-то чувствуешь?       — Даже не что-то, Ёнын.       Бахи заботилась обо мне: приносила с общей кухни именно мою чистую кружку с налитым зелёным чаем, пихала к ней тарелки с чипсами, помогала с эссе, учила пользоваться заметками, как правильно что сокращать и как устраивать самый настоящий фактчекинг, которому я только обучалась. Я же, в свою очередь, убирала в комнате, так как уборка мне была по душе больше готовки, вводила аккуратно для нас обеих режим и утешала Бахи, если случалось нечто непредвиденное.       Наши дни проходили в заботе друг о друге.       — Ты мне очень нравишься, я боюсь, могу даже сказать, что я влюбилась в тебя. Мне легко рядом, я знаю, что могу вернуться в комнату и быть понятой, потому что ты не осудишь и обнимешь, если я попрошу, — сказала Бахи, почесав голову. А потом посмотрела на меня. — Я ни на что не надеюсь, скажу сразу, потому что понимаю, не все могут принять чувства, тем более мы знакомы не настолько долго, и при необходимости я подавлю свои чувства. Что ты скажешь на это, Ёнын?       А я скажу одно: в её глазах я вижу звёзды.       Я лишь недавно стала замечать, с какой нежностью порой на меня смотрит Бахи, как отводит глаза, как делает неоднозначные намёки и при этом прикрывается книжкой в жанре классики. А собственные эмоции были для меня понятны: я не влюблялась толком в школе, все эти чувства мне заменяли сериалы, которые я смотрела пачками, пока учила материал по истории или же химии. И ощущать нечто подобное в жизни с другим человеком было… очень странно, очень нежно и очень мило.       — В твоих глазах я вижу звёзды, — сказала я, смущаясь, а потом улыбнулась и подошла к Бахи. — На моём языке это означает: «Я люблю тебя».       — А я привыкла говорить прямо, так что отвечу взаимностью, — и Бахи трепетно, нежно поцеловала меня, улыбаясь.