Котёнок

Кровь на виске. Боль в затылке. Онемение в ногах. Крики. Повсюду. До звона в ушах. Гермиона смотрела на труп Гарри. Её выворачивает. Она не видит, как к ней бежит Рон. Как Беллатрикс выстреливает в него смертельное. Она просто падает на колени, утыкается руками в бетон и не слышит собственного крика, что срывается с губ. Больно. Больнобольнобольно… Гермиона не видит ничего, кроме своих ладоней, на которые капают горячие слёзы. Она чувствует, как её тошнит от слабости. Мгновение. И всё расплывается.

***

Темнота. Девушка сидела на стуле, связанная и с повязкой на глазах. В ушах звенело, а саму её мутило — последствия недавней потери сознания. Где я? И что это за незнакомый запах? Было ли страшно? Немного. Но это ощущение было где-то далеко от неё. Больше всего хотелось есть. Но мысль о еде вызывала сильную вину. Гарри, Рон… Первый умер от руки Волдеморта. Второй — Беллатрикс. И осознание, что она осталась одна, вызывало тошноту, от которой хотелось есть вдвойне. Внезапно послышался лязг железа. Видимо, входная дверь. Потом — тяжелая, но чётко выверенная в тишине поступь. И с глаз срывают повязку. Жмуриться от яркого света не пришлось — в помещении был полумрак. Незнакомые подземелья. Перед ней стоял Пожиратель в маске и черной мантии. Сколько же она была в отключке? Час? День? Неделя? О большем и подумать было страшно. Где-то там война поиграна, а она… — Какое сегодня число? — спросила Гермиона, внимательно изучая Пожирателя. Тот молчал. Лишь протянул свою руку и провел пальцами по её щеке. Она отвела лицо, и незнакомец убрал руку. Хах, как же, дождётся она ответа. Наверняка скоро будут пытки, чтобы узнать, где штаб-квартира Ордена. Что ж, она была готова. Пожиратель еще некоторое время постоял в камере и вышел. Гермиона осталась в тишине и полутьме. Она не понимала, сколько прошло времени. Очень много, наверное… Самое ужасающее в этом месте было не знать время суток. Без окон было непонятно, сколько она уже так тут сидит. Все тело адски ныло от неподвижной позы. Хотелось есть еще сильнее. Желудок скручивало от боли — голод грыз изнутри.

***

Время шло, но тот Пожиратель всё не приходил. Гермиона с большим усилием вертела головой, осматриваясь, — тело было ослаблено. Тусклое освещение мало что давало разглядеть, но Грейнджер предположила, что она находится в каком-то подземелье. Первая мысль была — Малфой-мэнор. Но она её быстро отмела — помещения всё же разнились. Обстановка вокруг была не из богатых. Простенький деревянный стул; голый, весь в каменной крошке, бетонный пол; стальная темная дверь и дыра в полу, которой Гермиона даже не представляла, как воспользоваться. Она не понимала сколько она здесь пробыла: мысли потеряли счёт времени. О родителях, о Гарри, Роне и многих других, о том, сможет ли она выдержать пытки и не выдать и крохи информации, она думала реже, чем о еде и воде. Минуты перетекали в часы, и вот, с громким хлопком трансгрессии, её серые дни окрасились в цвет белой наволочки — домовой эльф. На любые её вопросы домовик молчал. Он подошёл к привязанной Грейнджер с удивительно поблёскивающей рюмочкой, в которой была столь желанная вода. Он приставил холодное стекло к её губам и, быстро опрокинув сосуд, напоив Гермиону. Та была благодарна неназванному гостю. — Где я? — спросила Грейнджер, но была проигнорирована. Домовик с тем же громким хлопком исчез. За все свои восемнадцать лет жизни Гермиона Джин Грейнджер не ощущала настолько вкусной воды. Разумеется, такого количества не хватило, чтобы утолить жажду, но её экстаз нельзя было передать словами. Весь оставшийся день Гермиону больше никто не посещал. Также было и на следующий. Гермиона начала ощущать сухость во рту. Мышцы таза простреливало от сидения на жёстком стуле. Она пыталась поначалу вырваться, но всё было тщетно. Когда слюны во рту уже не хватало, а по щекам от боли текли слёзы, дверь открылась, бросая на бетонный пол узкую полоску света. Гермиона впилась взглядом в Пожирателя, что вошёл. Вновь эти шаги, сравнимые с похоронным маршем. И такие знакомые. В руке он нёс миску. Когда он подошёл ближе — поставил её на пол, в полоску света. И Гермиона увидела в ней молоко. — Ты хочешь пить, — произнёс властный голос. Не вопрос — утверждение. — Если ты пообещаешь не совершать глупых поступков, то я тебя развяжу, и ты сможешь утолить жажду. Гермиона кивнула. Этот кивок отозвался болью в виске. Тогда Пожиратель вытащил палочку и направил на Грейнджер. Взмах. Путы упали, и Гермиона съехала со стула на пол. — А теперь локай, — произнёс незнакомец в маске. Гермиона прострелила его взглядом, полным ненависти, и оттолкнула от себя миску с такой силой, что та перевернулась, разливая молоко по бетонному полу. — Подавись, — выплюнула она сипло. Пауза. Долгое молчание. — Лошадь можно привести к водопою, — произнёс словно понимающе Пожиратель, — но пить её заставить не может никто. Но от жажды она рано или поздно начнёт лакать. И он развернулся и направился к двери. — Меня найдут! — выкрикнула Гермиона ему вслед, — и тебя, поборника Волдеморта, навсегда запрут в Азкабане! Помяни моё слово! Пожиратель не замер. Не повернулся. Лишь передёрнул плечами перед тем, как закрыть дверь, забирая с собой свет и чувство опасности. Гермиона осталась наедине со своими мыслями и болью в теле. Она попробовала преодолеть слабость и хоть немного походить по камере, чтобы убедиться, что она всё ещё может двигаться. Получалось так себе. Тело ломило и трясло и сделать даже маленький шажок оказалось тем еще испытанием. Особо не добившись успехов, Гермиона бухнулась на твёрдый пол, — ноги подкосились, — кажется, ушибив копчик и смотря на злосчастную дверь перед собой. Грейнджер даже не подошла к ней — не было сил. Да и она понимала, что это бессмысленно — наверняка там множество защитных заклинаний. Время шло. За все эти многострадальные часы к ней не пришёл даже эльф с той самой рюмкой, которая, казалось, снилась ей во снах и виделась наяву. Жажда и голод никуда не уходили. Только усиливались. Она гипнотизировала разлитое молоко на полу. Где-то на затворках сознания была безумная мысль слизать его, пока Пожирателя не было. Но она отгоняла её. Клонило в сон. Гермиона свернулась калачиком на полу. Живот болел, как и горло — от сухости. Всё тело распирало, и она ворочалась, но так и не смогла найти удобную позу. Поднесла осторожно ладонь к лужице и макнула в неё пальцы. Холодное. Поднесла к лицу. Понюхала. Действительно свежее молоко. Гермиона бросила испуганный взгляд на дверь, зажмурилась, и запустила пальцы в рот. Обсосала. Но этого было мало. А драгоценная жидкость разбудила низменные инстинкты, и вот уже Грейнджер подползла к разлитому молоку и пальцами собирала его. И облизывала. Собирала. И облизывала. Именно в этот момент дверь открылась вновь. На лицо упала полоска света, ослепляя послышался тот самый четкий выверенный шаг от которого стыло в жилах. Гермиона, как загнанный зверь, отпрянула от лужицы и упёрлась спиной в стул. Вошёл Пожиратель. Сделал несколько шагов в её сторону и поставил новую миску на пол — розовую, с белой каймой. — Котёнок всё-таки захотел пить, — послышался смешок. И этот смешок пугал более, чем сталь в голосе. — Ну так пей. И Гермиона расплакалась. Она подползла к миске, бросила взгляд на Пожирателя, в котором было пожелание смерти в самых страшных муках. Подбородок окунулся в миску, губы коснулись заветной жидкости, и Гермиона начала жадно лакать. — Хороший котёнок, — и Пожиратель поставил ей ногу на спину, показывая её место. А Гермиона лакала. Лакала и плакала. И в плаче этом было всё: ненависть, обида, горечь и радость, что она сможет прожить ещё день. Ещё один день, который приблизит её к мести.