Taxi w ASM

Ночное Монако переливалось россыпью бриллиантов, рассыпанных по склонам прибрежных холмов чьей-то щедрой, не знающей счета рукой. Ленивый бриз с Лигурийского моря приносил с собой соленую свежесть, смешанную с ароматами цветущих апельсиновых деревьев из садов Сен-Мартен и едва уловимым запахом дорогого топлива — вечного, как само княжество, благовония роскоши и скорости. Среди этого великолепия, словно хищная черная пантера, затаившаяся в засаде из огней, стоял ее Mercedes-Benz S-класса — идеально отполированный, матовый, как капля ночи. Александра опустила стекло, позволяя прохладному ветру коснуться ее лица, лаская карамельную кожу и играя с тяжелыми, цвета горького шоколада, волосами. Она любила это время суток, когда дневная суета отступала, и город начинал дышать иначе — томно, многообещающе, словно приглашая к запретному танцу. Салон автомобиля был ее личным, тщательно оберегаемым святилищем. Ни пылинки, ни лишнего звука. Только ненавязчивый, утонченный аромат белого чая и бергамота, струящийся от маленькой стеклянной бабочки, закрепленной на решетке вентиляции. Эта пахучка была ее талисманом, крошечным признанием в любви к этим эфемерным созданиям, чья грация и символизм преображения были так близки ее собственной, тщательно скрываемой от посторонних глаз, тонкой натуре. Бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида, она поправила идеально гладкую прядь волос. Отражение показало ей огромные, влажно поблескивающие в полумраке салона карие глаза. Взгляд Бэмби, как говорила ее лучшая подруга — беззащитный и обезоруживающий, за которым, однако, скрывался острый ум и упрямый характер. Пухлые, четко очерченные губы, способные как очаровать одной улыбкой, так и поставить на место парой ледяных французских фраз, сейчас были тронуты легкой полуулыбкой. Ее палец невольно скользнул к правому крылу небольшого, аккуратного носа, коснувшись родинки — той самой темной точки, которую она с детства считала изъяном, не понимая, что именно она придает ее ангельскому лицу ту саму пикантную, дьявольски притягательную неправильность, сводящую с ума. Телефон на приборной панели ожил, высветив заказ из «Jimmy’z Monte-Carlo» — одного из самых эксклюзивных и гремящих ночных клубов Лазурного берега, приютившегося на авеню Принцессы Грейс. Бизнес-класс. Александра хмыкнула, принимая заказ. Ее тонкие пальцы с безупречным френчем уверенно сжали руль. Пышные, манящие бедра, предмет ее тайной гордости и объект навязчивого внимания клиентов, удобно устроились в анатомическом кресле. Она любила свою работу, эту странную, полную контрастов жизнь таксистки премиум-сегмента в княжестве, где под маской показной роскоши кипели нешуточные страсти. Ей нравилась власть над дорогой, виртуозное маневрирование в узких, изгибающихся серпантином улочках Монте-Карло, нравилась мимолетность встреч с пассажирами, каждый из которых нес в салон свою ауру — от шипучей энергии молодых миллиардеров до усталой, презрительной скуки наследных особ. А еще — финансовая независимость, позволявшая ей снимать скромную, но светлую квартиру с видом на море и ни от кого не зависеть. Кому мы доверяем жизнь, даже не познакомившись? Тем временем, в закрытой VIP-зоне «Jimmy’z», под грохот музыки и вспышки стробоскопов, мальчишник Алекса Албона катился к своему логическому, слегка хаотичному финалу. Джордж Уильям Расселл, действующий пилот команды Mercedes AMG Petronas F1, сидел в углу мягкого, обитого бархатом дивана цвета электрик, лениво наблюдая за танцующими. Мир в его серо-голубых глазах приятно покачивался, звуки слились в единый, пульсирующий ритм. Он был не просто пьян — он был наполнен той искрящейся, золотистой эйфорией, когда собственное тело кажется невесомым, душа просит приключений, а все проблемы остались где-то за бортом этой роскошной, пропахшей шампанским и элитным парфюмом, яхты. Дорогой костюм от Brunello Cucinelli, светло-серый, сидевший на его широких плечах и длинных ногах как вторая кожа, был слегка помят. Галстук-бабочка съехал набок, а верхняя пуговица белоснежной рубашки была расстегнута, открывая загорелую, жилистую шею и намек на рельефную грудь. Длинные пальцы пианиста лениво вращали тяжелый хрустальный стакан с остатками виски «Macallan». Его точеный, словно высеченный из каррарского мрамора, греческий профиль, тонкие, но четко очерченные губы и волевой подбородок в неверном свете клубных огней делали его карикатурно, нереально красивым, похожим на цифровую модель из видеоигры. — Расселл, приятель, все, хорош! — Ландо Норрис, свежий и энергичный, как и полагается завзятому тусовщику, хлопнул его по спине. — Лили мне голову открутит, если ее ненаглядный Алекс завтра на свадьбу поползет с дикого бодуна, а вслед за ним его шафер, ноющий от того, что отеки замучили, это кстати о тебе! Я уже вызвал тебе такси, бизнес-класс, негоже ловить тут попутку. Черный «Мерседес», будет через три минуты у входа. — Я в абсолютном… в аб-со-лют-ном порядке! — запротестовал Джордж с тем особым, пьяным британским упрямством, когда язык отчаянно сопротивляется, а желание доказать всему миру свою состоятельность борется с желанием просто закрыть глаза и уснуть. — Я сам… я могу провести машину по трассе Монте-Карло даже с закрытыми глазами! Loews, Portier, туннель… Я знаю тут каждый сантиметр! — Твоя идеальная траектория сейчас — прямиком в канаву с яхтами или в туалет, — хохотнул раскрасневшийся и счастливый Алекс Албон, подхватывая Джорджа под локоть. Его смуглое лицо лучилось предвкушением. — Давай, дружище, подъем. Моя будущая жена — женщина решительная, она тебя на антикрыло намотает, а потом клюшкой отметелит и в лунку отправит, если ты завтра будешь не в форме. Их почти вынесли на свежий воздух. После спертой, насыщенной запахами клубной атмосферы ночной бриз показался райским нектаром. Джордж с наслаждением вдохнул полной грудью, чувствуя, как морская соль оседает на губах, а в голове проясняется. Пряный воздух Монако ласкал его разгоряченное лицо с этим самым, словно с античной камеи, профилем. У тротуара, под раскидистой пальмой, переливался в свете фонарей матовый черный «Мерседес» — безупречный, хищный, как сам город. — Вот он, твой скакун, скачи наездница! — Ландо подмигнул и с ехидной ухмылкой захлопнул за Джорджем дверь, даже не давая возможности попрощаться или ударить в нос. Тишина обрушилась внезапно, как благословение. Гул клуба остался снаружи. Здесь, внутри, царил прохладный сумрак, безупречная чистота и тонкий, дразнящий аромат — цитрус, чай, что-то женственное и невероятно приятное. Он глубоко вздохнул, прикрывая затуманенные пьянством глаза. Божественно. И музыка — мягкий, обволакивающий джаз, а не этот ебанный хаус. Господи, как же хорошо. Он откинул голову на кожаный подголовник, позволяя расслабиться. — Buona sera, — раздался голос спереди. Нежный, с легкой, сексуальной хрипотцой и мурчащим акцентом, в котором французская мелодика переплелась с чем-то более экзотическим, пряным. И в этот самый момент вселенная Джорджа Уильяма Расселла, до этого сводившаяся к простым и понятым величинам — скорость, друзья, победа — пошла трещинами. Этот голос не просто звучал. Он ласкал. Он проникал под кожу, скользил по позвоночнику вниз, вызывая волну мурашек. Джордж резко распахнул глаза и уставился в зеркало заднего вида. То, что он там увидел, заставило его пьяный разум на секунду замереть, а затем начать работать с утроенной, но все еще совершенно бесполезной скоростью. На него смотрели два бездонных карих омута, обрамленных пушистыми веерами ресниц. Карамельная кожа сияла в мягком свете приборной панели. Темные, как расплавленный шоколад, волосы тяжелым шелком струились по плечам. А губы — эти пухлые, идеально очерченные губы на небольшом аккуратном лице — приоткрылись в легком, вежливом подобии улыбки. У него перехватило дыхание. — Вы… — хрипло начал он, прочищая горло и чувствуя, как язык ворочается с трудом. Алкоголь сделал его реакции смешными, но странный инстинкт охотника забил тревогу, громкую, как сирена. — Вы мне… снитесь? Это сон? Я сплю в клубе? Александра едва заметно улыбнулась в зеркало, даже не оборачиваясь. Ее пальцы с безупречным маникюром легли на руль. — Пока нет, месье. Адрес в системе указан верно? Авеню Сен-Мишель? — Да… да, адрес… Сен-Мишель, — пробормотал он, не в силах оторвать взгляд от ее рук. Какие изящные пальцы. Как они уверенно обхватывают руль, с какой почти эротичной грацией скользят по коже. Внутри у него болезненно и сладко сжалось. — Простите… но вы — водитель? Это какая-то шутка? Это новый проект Ландо для его YouTube-канала? Меня разыгрывают? — Уверяю вас, месье, это не пранк, — ее голос звучал ровно, с профессиональной вежливостью, но в глубине карих глаз плясали искорки откровенного веселья. — Пристегнитесь, пожалуйста. Машина тронулась с места так мягко, что он едва это почувствовал. Но как гонщик, как человек, чье тело было откалибровано для ощущения малейших вибраций и перегрузок, он мгновенно уловил эту сдерживаемую, дремлющую мощь. Она аккуратно влилась в поток на бульваре Альбера, миновала памятник, и Джордж, сам того не замечая, подался вперед, вцепившись взглядом в ее действия. То, что она делала, завораживало его пьяный, но все еще аналитический мозг больше, чем ее неземная внешность. Она вела безупречно. Витой подъем к Монте-Карло, серпантин, знаменитая шпилька отеля Fairmont — она проходила их с хирургической точностью и плавностью, на которую не был способен ни один из его знакомых гонщиков за пределами трассы. Переключение передач — идеальное, в апексе поворота. Газ — выверенный до миллиметра. Ни одного дергания, ни одного лишнего движения тонкой, как тростинка, рукой. — Боже праведный… — выдохнул он, почти уткнувшись носом в подголовник ее кресла, наплевав на все приличия. Весь его хваленый британский педантизм и джентльменство смыло волной пьяного восхищения. — Как вы это делаете? Как вы чувствуете машину? Вы заходите на «шпильку» по идеальной траектории! Это… это невероятно! Александра позволила себе еще один, чуть более продолжительный смешок. Этот выпивший британец был донельзя забавен. Сначала — этот голодный, пьяный взгляд, полный щенячьего обожания, а теперь — профессиональный восторг. И надо отдать должное: он был чертовски, до несправедливости красив. В своем мятом, явно очень дорогом костюме, с этим съехавшим галстуком и туманом в глазах цвета пасмурного лондонского неба, сейчас он выглядел как воплощение всех ее тайных девичьих фантазий о плохом мальчике из высшего общества. — Я просто очень хорошо знаю дороги княжества и свою машину, месье, — ответила она, ловко перестраиваясь перед туннелем. — И «шпилька» — это не термин, это реальный поворот, который нужно просто грамотно пройти. — О, вы еще и знаете, что это «шпилька»? — он почти блаженно простонал. — Я гонщик. Джордж. Джордж Расселл. Формула-1. Mercedes. Вы… вы проходите городскую трассу лучше, чем некоторые мои коллеги по пелотону на симуляторе! Где вы этому научились? Ваш отец — гонщик? Или вы ангел, спустившийся с небес, чтобы преподать мне урок смирения и красоты? С каждым словом градус нелепости рос. Он сам слышал себя со стороны — пьяный, несущий напыщенную чушь британец, отчаянно пытающийся очаровать незнакомку, чье имя он даже не спросил. Но остановиться не мог. Ее запах — этот чертов чай с бергамотом, смешанный с чем-то теплым, женственным, ванильно-карамельным, — затуманивал разум похлеще виски. Ее профиль на фоне проносящихся огней порта Фонвьей, эта маленькая, дразнящая родинка на носу, которую ему до дрожи в пальцах захотелось поцеловать. — Знаете, — начал он, пытаясь напустить на себя тот самый легендарный британский лоск, который сейчас предательски тонул в парах дорогого алкоголя, как «Титаник» в Атлантике, — у вас безумно красивая… э-э-э… траектория. В смысле, жизненная. Нет! Я хотел сказать — посадка. Ну… За рулем! У вас очень… спортивная посадка. Идеальный угол в коленях, руки… И этот аромат… Это бабочка? Пахучка в виде бабочки? Вы любите бабочек? Я тоже… э-э-э… ценю их. Они такие… с крыльями. И вы… вы тоже парите. Над дорогой. Как бабочка. Он мысленно застонал, закрывая глаза. «Спортивная посадка? Крылья? Джордж, ты полный, законченный кретин». Это был самый провальный, самый бездарный подкат в его жизни, и он прекрасно это осознавал, но язык ни разу не слушался, да и Джордж сейчас сначала говорил, а потом думал. Обычно ему достаточно было просто улыбнуться, и женщины сами придумывали способы познакомиться. Сейчас же он выглядел как подросток, пытающийся привлечь внимание королевы бала фокусами с исчезающим достоинством. Александра перехватила его затравленный, полный надежды и стыда взгляд в зеркале. В ее карих глазах плясали самые настоящие чертики. Этот мужчина был не просто красивым и пьяным. Он был очарователен в своей нелепости. Его «комплименты» были настолько безнадежны, что это не могло быть наигранным. Это было искренне, по-мальчишески глупо и оттого — обезоруживающе. И от этой обнаженной искренности в ее солнечном сплетении разлилось предательское, совершенно неуместное тепло. Она снова улыбнулась, на этот раз широко и открыто, и эта белоснежная улыбка ударила по глазам, добивая Джорджа окончательно. — Спасибо за комплимент моей… спортивной посадке, мистер Расселл, — протянула она с бархатной, чувственной иронией, пытаясь не смеяться. — Но боюсь, моя бабочка и моя траектория — это единственное, что я могу вам предложить. — А как насчет утра? — выпалил он с отчаянием азартного игрока, ставящего все фишки на зеро. — Завтрака! Вида на море из номера в «Эрмитаже»! Я знаю, где подают лучшие круассаны во всем княжестве, честное слово. Я богат, знаменит, кажется, скоро протрезвею и буду еще более невыносим, и я абсолютно, безнадежно очарован вашей родинкой на носу. И вашей бабочкой. Повисла пауза. Тишина в салоне стала осязаемой, плотной, наполненной только ароматом белого чая и ритмичным стуком двух сердец. Александра медленно, все так же глядя на него в зеркало, чуть прикусила нижнюю губу, осознавая, что этот нелепый, пьяный британец, ворвавшийся в ее ночную смену, умудрился задеть какую-то тайную, глубоко спрятанную струну в ее душе. Это было опасно. Но, черт возьми, как волнующе. Машина мягко качнулась на рессорах, вписываясь в изгиб бульвара Италии, и Джордж, ведомый инерцией и собственной дерзостью, чуть сильнее подался вперед. Расстояние между его лицом и подголовником её кресла сократилось до какого-то интимного, нарушающего все нормы этикета минимума. Он мог разглядеть тонкую цепочку на её шее, исчезающую под воротником безупречно выглаженной белой рубашки, мог уловить исходящий от её волос теплый аромат, в котором к бергамоту примешивалась нотка корицы. — Вы так и не ответили, — пробормотал он, стараясь, чтобы голос звучал обольстительно, но получалось скорее умоляюще. — Насчет завтрака. Или хотя бы кофе. Чёрного, как эта ночь, и горячего, как... как выхлопная система моего болида после Гран-при. Александра подавила рвущийся наружу смех. «Господи, он сравнивает меня с выхлопной системой. Это даже не подкат, это какая-то техническая документация с элементами эротики». Она продолжала смотреть на дорогу, но уголки её пухлых губ предательски подрагивали. — Боюсь, мой график не предусматривает свиданий с пассажирами, месье Расселл, — ответила она, выдерживая ровный, профессиональный тон, хотя внутри всё искрилось от с трудом сдерживаемого веселья. — У меня есть строгое правило: не смешивать бизнес и... удовольствие. — Ага! — он поднял указательный палец, словно сделал величайшее открытие в области квантовой физики. — Вы сказали «удовольствие». Значит, теоретически вы допускаете, что общение со мной могло бы быть удовольствием! Просто сейчас на вас давит корпоративная этика. Это я понимаю. У меня у самого в контракте с «Мерседес» куча пунктов о поведении на публике. Например, я не могу кататься на моноколесе по паддоку и есть бургеры в комбинезоне. Она всё-таки рассмеялась — коротко, мелодично, и этот звук наполнил салон лучше всякой музыки. Джордж почувствовал себя так, словно только что выиграл квалификацию в Монако. Эндорфин ударил в голову похлеще виски. — Я Джордж, — сказал он, понижая голос до доверительного полушепота. — А вы... Не могу же я называть вас просто «мой водитель» или «прекрасная незнакомка». Хотя второе, безусловно, отражает реальность, но звучит как название плохого романа в мягкой обложке или порнофильма конца девяностых. Они остановились на светофоре. Красный свет залил салон тревожным, пульсирующим алым сиянием. Александра медленно, впервые за весь вечер, позволила себе повернуться и посмотреть на него напрямую, а не через зеркало. Встретиться взглядом. Это была ошибка. Его серо-голубые глаза оказались гораздо ближе, чем она рассчитывала. В них, несмотря на хмельной туман, читалась такая обезоруживающая смесь надежды, щенячьего восторга и голодного интереса, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Он смотрел как на произведение искусства, которое случайно обнаружил в запаснике музея. — Александра, — произнесла она тише, чем хотела бы. Голос дрогнул, утратив часть профессиональной брони. — Можно Алекс. — Алекс... — повторил он, смакуя её имя, как дорогое вино, пробуя его на звук. — Коротко, дерзко, но с намёком на что-то нежное. Александра. Вам чертовски идёт. Греческое происхождение? Защитница людей? О, это уже интересно. Значит, вы не просто красиво водите, вы ещё и защищаете. Что ж, я, знаете ли, иногда очень нуждаюсь в защите. От Ландо, от прессы, от собственной пьяной глупости... Он трещал без умолку, и этот поток сознания, порожденный алкоголем и внезапно нахлынувшей симпатией, парадоксальным образом действовал на Александру успокаивающе и возбуждающе одновременно. У нее на языке вертелась колкость про «защиту от глупости», но светофор сменился зеленым, и момент был упущен. — Что ж, Джордж, — она назвала его по имени, и это прозвучало как маленькая капитуляция, — судя по сегодняшнему вечеру, защита вам действительно не помешала бы. Ваш друг, судя по всему, неплохо так вас... экипировал перед поездкой. — О, это месть Албона и Норриса! Мы в Сильверстоуне однажды поспорили, кто быстрее проедет на симуляторе с завязанными глазами. Я выиграл, а Алекс пообещал, что на своём мальчишнике напоит меня до состояния, в котором я не смогу отличить «Мерседес» от тележки с мороженым. Кажется, он близок к победе. Александра улыбнулась, вписываясь в крутой поворот на авеню д'Остенде. Разговор неожиданно потёк легко, естественно, словно они были старыми знакомыми, которые случайно встретились после долгой разлуки. Искусственность первых минут ушла, уступив место странной, пьянящей близости. Джордж, уловив перемену в её тоне, осмелел. — Знаете, Алекс, я многое повидал в этом городе. Я выигрывал здесь гонки, я проигрывал здесь гонки. Но вижу вас за рулём первый раз. И это самое захватывающее зрелище из всех. Вы и эта машина — это симбиоз, это поэзия. А эта родинка... — он запнулся, чувствуя, как сердце делает кульбит. — Эта родинка на носу — она сводит меня с ума, честно. Она словно крошечная, дерзкая точка в конце идеального предложения. Вы, наверное, её не любите? Александра снова бросила на него быстрый взгляд. Что-то внутри неё дрогнуло. Никто, никогда не говорил о её родинке так. Обычно люди её просто не замечали, а она сама привыкла считать её дефектом. Этот пьяный британский гонщик со своим болтливым неуклюжим красноречием каким-то чудом попал в самое яблочко. — Я... стесняюсь её, — призналась она почти шепотом, удивляясь собственной откровенности. — Вы шутите? — Джордж был искренне возмущён. — Это же произведение искусства! Маленькая, изящная, говорящая: «Смотрите, даже у ангелов есть то, что делает их настоящими и ещё более прекрасными». Она хотела ответить что-то остроумное, хотела вернуть разговор в безопасное русло легкого флирта, но не успела. Впереди показался знакомый поворот, освещенная вывеска и ряд припаркованных премиальных автомобилей. Авеню Сен-Мишель. Они приехали. Машина плавно затормозила у кованых ворот жилого комплекса, увитых плющом. Двигатель умолк. И вместе с ним, казалось, остановилось само время. Магия, только начавшая окутывать их, схлопнулась в одну точку, оставив после себя звенящую, горько-сладкую тишину. Джордж тупо смотрел на знакомый фасад своего дома и чувствовал, как внутри всё обрывается. Чёрт. Приехали. Нет, нет, нет, только не сейчас. Ещё минуту. Ещё пять минут, а лучше всю жизнь. Ему казалось, что он стоит на пороге какого-то невероятного открытия, что ещё пара фраз, пара взглядов — и стена между ними рухнет окончательно. — О, — только и смог выдавить он. Голос прозвучал как у ребенка, у которого прямо перед носом захлопнули дверцу фургона с мороженым. Александра смотрела прямо перед собой, сжимая руль. В груди поселилось странное, тянущее чувство, похожее на разочарование. Она выполняла свою работу. Она довезла клиента из точки А в точку Б. Но, впервые за два года работы в премиум-сегменте, завершение поездки не принесло ей привычного профессионального удовлетворения. Только пустоту и какую-то детскую обиду на судьбу. Ей безумно хотелось узнать, что бы он сказал дальше. Каким бы ещё нелепым комплиментом её осыпал. — Мы на месте, мистер Расселл, — произнесла она дежурную фразу, но её голос предательски дрогнул, и формальность рассыпалась в прах. — Да... на месте... — глухим эхом отозвался он, не двигаясь. Он медлил, лихорадочно соображая, как продлить этот момент. Задать вопрос? Попросить номер телефона? Но не будет ли это слишком вульгарно? Не разрушит ли это всё то хрупкое, что возникло между ними? Его взгляд упал на её профиль. Свет уличного фонаря мягко очерчивал её нос, губы, подбородок... и ту самую точку. Родинку. — Алекс, — тихо позвал он. Она повернулась. Их глаза встретились. Воздух между ними наэлектризовался так, что, казалось, ещё мгновение — и посыпятся искры. Джордж, движимый импульсом, которого сам не ожидал, очень медленно, словно спрашивая разрешения каждым миллиметром своего движения, поднял руку. Его длинные, неожиданно изящные пальцы дрогнули в воздухе, зависнув в сантиметре от её щеки. Он смотрел на неё с немой мольбой, его серо-голубые глаза, сейчас почти черные в сумраке, были полны такого трепетного, почти благоговейного желания, что Александра застыла, словно кролик перед удавом. Или бабочка, попавшая в невидимую паутину. Она должна была отстраниться. Должна была холодно попрощаться и попросить его покинуть салон. Это было бы профессионально. Правильно. Безопасно. Но она не двигалась. Просто смотрела, как его палец, преодолев последний, самый трудный сантиметр, невесомо, почти неосязаемо коснулся её скулы, заскользил вниз и замер, прижавшись теплой подушечкой к крошечной родинке на правом крыле её носа. Прикосновение было легче крыла бабочки, но эффект оно произвело сокрушительный. По телу Александры пробежала дрожь, которую она не смогла скрыть. Кожу словно обожгло. Дыхание сбилось. — Идеально, — выдохнул Джордж одними губами, глядя не на родинку, а прямо в её расширившиеся от удивления и чего-то ещё, доселе незнакомого, карие глаза. И в этот самый момент волшебство лопнуло, как мыльный пузырь. К машине быстрым шагом приближался консьерж, привлеченный светом фар. Джордж вздрогнул и медленно, нехотя убрал руку. Александра резко выдохнула, будто до этого не дышала, и отвернулась, пряча заполыхавшие щеки. Пауза затянулась до неприличия. Джордж смотрел на дверную ручку так, словно это был детонатор бомбы. Одно движение — и всё закончится. Волшебство рассеется, как утренний туман над бухтой, а он останется один на тротуаре, глядя вслед удаляющимся красным габаритам. Консьерж уже приближался, его шаги гулко отдавались по брусчатке. Ещё секунда — и он откроет дверцу, вежливо поприветствует и тем самым поставит жирную точку в этом странном, пьянящем приключении. Но Джордж не был бы гонщиком, если бы не умел принимать мгновенные решения, повинуясь инстинктам. — Стойте, — выдохнул он, резко поворачиваясь обратно к Александре. Его рука, уже тянувшаяся к ручке, замерла. — То есть... подождите. Пожалуйста. Александра, уже приготовившаяся к стандартному прощанию, удивлённо моргнула. Её пальцы, сжимавшие руль, непроизвольно сжались крепче. — Мы уже на месте, месье, — напомнила она с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. — Я знаю, — он облизнул пересохшие губы, лихорадочно соображая. Джордж жестом фокусника вытащил из кармана купюру в пятьдесят евро и, опустив стекло, практически швырнул её консьержу. — Всё в порядке, Жан-Пьер, я ещё не выхожу. Мы... мы продолжим. Спасибо, bonne nuit. Консьерж, пожилой француз с роскошными усами, понимающе хмыкнул и, сжав купюру в кулаке, ретировался обратно к будке, тихо бормоча что-то об «этих гонщиках Формулы-1 и их похождениях». Джордж снова повернулся к Александре. В салоне воцарилась тишина, наполненная лишь тихим шипением кондиционера и бешеным стуком двух сердец. — Послушайте, Александра... Алекс, — начал он, запинаясь, но стараясь вложить в слова всю ту бурю эмоций, что клокотала внутри. — Я понимаю, как это звучит. Я пьян, я нелеп, я сравнял вас с выхлопной системой, и вообще вёл себя как полный кретин. Но я... Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. Не сейчас. Она молчала, глядя на него своими огромными, непроницаемыми сейчас глазами. Её лицо было спокойным, но внутри всё дрожало, как натянутая до предела струна виолончели. — Я хочу попросить вас ещё об одной поездке, — продолжил Джордж, осмелев от её молчания. — Нет, не так. Я хочу попросить вас... прокатить меня. Просто прокатить. Отвезите меня куда-нибудь… В Ниццу, на мыс Кап-Ферра, да хоть к чёрту на рога, лишь бы подальше от этого города, который я знаю наизусть. Я хочу увидеть ночь вашими глазами. Я хочу... ещё немного побыть рядом с вами. Последние слова он произнёс почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько обнажённой, мальчишеской искренности, что у Александры перехватило дыхание. — Это не по правилам, — сказала она, но голос предал её, дрогнув на последнем слове. — К чёрту правила, — мягко возразил он, подаваясь вперёд. Послать правила был так не по-джорджевски, но сейчас абсолютно плевать. Его рука легла на подголовник её кресла, и она почувствовала тепло его тела, такое близкое, такое манящее. — Я заплачу. Щедро. Очень щедро. Это будет официальный заказ, просто... очень долгий. С конечной точкой где-нибудь у Лазурного берега, где волны бьются о камни, а в небе — миллиард звёзд. Она усмехнулась, качая головой: — Вы пьяны, мистер Расселл. Вам следует проспаться. — Да, — не стал он отрицать. — Но это единственное трезвое решение, которое я принял за весь вечер, и вообще, я ваш заказчик. Я плачу — вы везете, не так ли? Александра отвернулась к лобовому стеклу, за которым мирно спала авеню Сен-Мишель. Её разум кричал: «Нет, Алекс! Это безумие! Ты таксист, а не подруга по ночным покатушкам для скучающих миллионеров! Он забудет тебя завтра утром!». Но сердце... сердце, этот глупый, непослушный орган, помнило прикосновение «. Помнило эту нелепую, невесомую, обжёгшую ласку. И оно хотело продолжения. — В Ниццу? — переспросила она тихо. — В Ниццу, — подтвердил он, и в его серо-голубых глазах вспыхнула надежда. Она помолчала ещё секунду, кусая губу. Затем глубоко вздохнула и, словно прыгая в ледяную воду, решилась: — Хорошо. Но маршрут выбираю я. — Боже, храни королеву, — с облегченным смешком выдохнул Джордж, откидываясь на спинку сиденья. — То есть, храни вас, Алекс. — Пристегнись, — бросила она, и это короткое обращение на «ты», вырвавшееся невольно, ударило его сильнее, чем весь выпитый за вечер виски. Машина плавно тронулась, оставляя позади фешенебельный район и устремляясь к выезду из княжества.

***

Ночная трасса, ведущая из Монако в Ниццу, была пустынна и великолепна в своей безлюдности. Слева тёмной, дышащей громадой вздымались Приморские Альпы, а справа, за отбойником, раскинулось бескрайнее, усеянное звёздами и залитое лунным серебром Средиземное море. Александра, ведомая каким-то внутренним компасом, свернула с автобана на извилистую прибрежную дорогу, ту самую, что петляла между скал и вилл, спрятанных в зелени кипарисов. Джордж молчал. Но это было другое молчание — не неловкое, а наполненное. Он смотрел не на дорогу, а на неё. На то, как лунный свет скользит по её карамельной коже, как ветер из приоткрытого окна играет с прядями её волос, как изящно лежат её пальцы на руле. Ему казалось, что он мог бы смотреть на это вечность. — Ты на меня так смотришь, будто я восьмое чудо света, — не выдержала она, бросив на него короткий взгляд. — Потому что я всерьёз подозреваю, что так и есть, — парировал он, даже не пытаясь скрыть восхищения. — Знаешь, я на огромной скорости умею принимать решения, от которых зависит моя жизнь. Но сейчас... сейчас я не могу понять, что ты со мной делаешь. Это какой-то особый вид магии? Или это всё виски? — Думаю, виски тут играет явно не последнюю роль, — хмыкнула она, ловко вписываясь в крутой поворот над обрывом. — Нет, — покачал головой Джордж. — Виски выветрится. А ты останешься. Вот здесь, — он коснулся пальцами своего лба, — и здесь, — коснулся груди, где отчаянно колотилось сердце. Она снова замолчала, но на губах заиграла та самая, тёплая, почти нежная улыбка. — Ты всегда такой... красноречивый? — спросила она. — Или только после третьего стакана «Маккалана»? — Обычно я сдержан и чертовски вежлив, — признался он. — Это всё ты. Ты выбила из меня всю джентльменскую чопорность. Остался только честный идиот. Александра рассмеялась — открыто и звонко. Этот смех наполнил салон, смешался с шумом волн и ветра, и Джордж вдруг понял, что хочет слышать его снова и снова. Каждый день. Всю жизнь. — Мы, кажется, перешли на «ты», — заметил он. — Кажется, да, — согласилась она. — Это всё твой виски виноват. Запах перегара пьянит водителя, понимаешь? — Нет, это всё твоя родинка виновата. И твои глаза. И твои руки на руле. И вообще, ты вся — сплошное преступление против моего душевного спокойствия и рациональности. Она фыркнула, но не нашлась с ответом. Потому что внутри всё пело от этих нелепых, корявых, но таких искренних слов. Ей нравилось. Ей чертовски нравилось. — Почти приехали, — сказала она, замедляя ход. Машина свернула на узкую, мощеную дорожку, ведущую к уединённому мысу. Здесь, на краю земли, стояла старая каменная скамейка, увитая диким виноградом, а внизу, в десяти метрах, волны с тихим рокотом разбивались о скалы. Горизонт был усеян россыпью звёзд, а вдалеке, словно горсть бриллиантов, рассыпанных по бархату, мерцали огни Антиба. Место было абсолютно безлюдным, диким и невероятно романтичным. Александра заглушила двигатель, и тишина обрушилась на них, как мягкое, ватное одеяло. Слышен был только шум прибоя и далёкий крик чайки. — Вау, — выдохнул Джордж, глядя на открывшийся пейзаж. — Я знаю Лазурный берег вдоль и поперёк, но это... Это волшебно. Ты знаешь толк в местах. — Это моё тайное, — призналась она, и в её голосе прозвучали тёплые нотки. — Я приезжаю сюда, когда хочется тишины. Когда хочется сбежать от города, от клиентов, от всего. — И ты привезла меня сюда? — он повернулся к ней, и его глаза сияли в лунном свете. — Значит, я особенный? — Ты просто очень пьян и чертовски настойчив, — парировала она, но щёки её предательски заалели. — Пойдём. Ты хотел море. Вот оно. Они вышли из машины. Влажный, солёный ветер сразу же обнял их, проникая под одежду, лаская разгорячённую кожу. Джордж подошёл к самому краю обрыва, вдыхая полной грудью целебный морской воздух, чувствуя, как хмель понемногу отступает, сменяясь другой, гораздо более сильной интоксикацией — ею. — Знаешь, — произнёс он, не оборачиваясь, — в такие моменты я понимаю, что настоящее — вот оно. Тишина. Звёзды. Море. И... ты. Она встала рядом, обхватывая себя руками. Ночной бриз был прохладен, и она чуть поёжилась. Джордж немедленно заметил это и начал стягивать с себя пиджак. — Нет, не надо, — запротестовала она. — Я в порядке. — Пожалуйста, — он накинул пиджак на её плечи, и его пальцы на мгновение задержались на мягкой ткани, касаясь её. — Это единственное нормальное, что я могу сейчас сделать. — Можешь оплатить поездку, — усмехнулась она, пытаясь разрядить обстановку, которая становилась слишком интимной. — Счётчик там капает, вообще-то. — О, да, конечно! — Джордж полез в карман брюк, всё ещё улыбаясь. Улыбка медленно сползла с его лица, когда пальцы нащупали лишь пустоту. Он проверил другой карман. Затем — карманы пиджака, который был уже на Александре. Ничего. Ни бумажника, ни телефона. Только ключ-карта от номера в «Эрмитаже», каким-то чудом завалявшаяся в нагрудном кармане рубашки. Внутри у него всё похолодело. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Память, затуманенная алкоголем, услужливо подбросила картинку: Алекс Албон, хохочущий над чем-то, хлопает его по плечу. Ландо, кричащий: «Плати за шампанское, богатенький гонщик!». Он доставал бумажник, расплачивался за последнюю бутылку. А потом? Потом он, кажется, положил его на стойку. Или Ландо выхватил со словами «я сам уберу». А кошелёк был дорогой, из кожи аллигатора, подарок от спонсора. И там была вся наличность, все карты... Он замер, как громом поражённый. Ситуация была идиотская до безобразия. Он, миллионер, гонщик Формулы-1, стоит на берегу моря с самой красивой девушкой, которую когда-либо встречал, и не может заплатить ей за заказ. Более того, он не может заплатить ей обещанную щедрую сумму за эту импровизированную поездку. Она, наверное, подумает, что он мошенник. Что он специально заманил её сюда пустыми обещаниями. Александра, заметив его замешательство, насторожилась: — Что-то не так? Выглядишь так будто тебя по голове стукнули. — Нет-нет, всё в порядке, — солгал он с самым беззаботным видом, на какой только был способен. — Просто... кажется, я оставил бумажник в клубе. Понимаешь… Она приподняла бровь. В лунном свете она казалась богиней, что сошла с небес карой для Расселла. — Забыл? — Да, — он нервно провёл рукой по волосам. — Но ты не волнуйся, я... я всё решу. Я переведу тебе деньги. Как только доберусь до телефона. — Договорились, иначе, — девушка засмеялась с дразнящей дерзостью, вспоминая шутку о таксистах и оплате, — придется платить натурой. Слова повисли в солёном морском воздухе, и Расселл почувствовал, как внутри что-то обрывается и одновременно взлетает. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он медленно, словно во сне, повернулся к ней. Лунный свет обрисовывал её силуэт, играл в тёмных волосах, и в этот момент она казалась ему существом из другого мира — то ли русалкой, выбравшейся на берег, то ли древней богиней, сошедшей с Олимпа. — Натурой? — переспросил он, и его голос прозвучал ниже, хриплее, чем он рассчитывал. Алкоголь всё ещё бродил в крови, делая реакции медленными, но чувства — до остроты обнажёнными. — Боюсь, мисс, я могу неправильно истолковать это предложение. — А кто сказал, что ты должен толковать его правильно? — Александра прикусила губу, и этот простой жест заставил Расселла судорожно втянуть воздух. Она сама не знала, зачем это сказала. Слова вырвались раньше, чем разум успел их остановить. Может быть, виной тому была ночь, или море, или этот нелепый, красивый британец, смотревший на неё так, словно она была единственной женщиной на планете. — Ты играешь с огнём, Алекс, — произнёс он, делая крошечный, почти незаметный шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Джордж чувствовал исходящее от неё тепло, смешанное с ароматом белого чая и чего-то неуловимо женственного. — А ты, кажется, всё ещё пьян, Джордж, — парировала она, но голос предал её, дрогнув на его имени. — Пьян, — согласился он. — Но не настолько, чтобы не понимать, что ты — самое прекрасное, что случилось со мной за очень, очень долгое время. И не настолько, чтобы не хотеть... Он замолчал, оборвав фразу на полуслове. Хмельной разум отчаянно пытался подобрать правильные слова, но все они казались недостаточно хорошими. Вместо слов Джордж просто смотрел на неё — на её пухлые губы, на изящный изгиб шеи, на крошечную родинку у крыла носа, которая в лунном свете казалась капелькой кофе на карамельной коже. — Хотеть чего? — прошептала Сен-Млё, и в этом шёпоте было приглашение. — Тебя, — выдохнул он. — Просто... тебя. Всю. Искра, пробежавшая между ними, была почти осязаемой. Александра, привыкшая держать всё под контролем, вдруг поняла, что этот мужчина, этот пьяный британский гонщик с греческим профилем и серо-голубыми глазами, каким-то непостижимым образом выбил почву у неё из-под ног. Она не хотела останавливаться. Она хотела продолжения. — Это всё ещё не оплачивает твой счёт, месье Расселл, — сказала она с напускной строгостью, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — Тогда, может быть, — он снова коснулся её лица, на этот раз смелее, проводя кончиками пальцев по линии скулы вниз, к подбородку, — мы обсудим альтернативные способы оплаты? В более... комфортной обстановке? — Например? — она чуть приподняла бровь, наконец, наслаждаясь этой игрой, этим опасным танцем на грани. Пока Джордж был пьян виски, она знатно пьянела им и атмосферой вокруг. — Например, в машине, — предложил он, и его голос упал до интимного шёпота. — Здесь прохладно. А там... тёплый салон и никаких посторонних глаз. Девушка на мгновение замерла, оценивая его слова. Разум кричал об осторожности, но тело, предательски отзывающееся на каждое его прикосновение, каждый взгляд, уже приняло решение, заказывая внизу живота узел. Она медленно, почти лениво развернулась и направилась к автомобилю, бросив через плечо: — Ну, пойдём. Посмотрим, насколько ты убедителен в переговорах. Он последовал за ней, как зачарованный. Его походка была немного шатающейся, но в глазах горела решимость человека, который точно знает, чего хочет. А хотел он её. Как можно скорее.

***

В салоне «Мерседеса» было тепло и уютно. Аромат белого чая и бергамота окутал их, едва они закрыли дверцы. Стеклянная бабочка всё так же покачивалась на вентиляции, и её перламутровые крылья мерцали в мягком свете приборной панели. Джаз, тихо звучащий из динамиков, создавал идеальный фон для того, что должно было произойти. Александра села на водительское место, но не завела двигатель. Вместо этого она повернулась к Джорджу, поджав под себя одну ногу и положив подбородок на коленку. Пиджак Расселла всё ещё был на её плечах, и от этого казалось, что она уже принадлежит ему, отмечена его запахом. — Итак, — произнесла она, и в её карих глазах заплясали чертики. — Твои предложения? Джордж, сидевший на пассажирском сиденье, развернулся к ней всем корпусом. Пиджак на ней, этот взгляд Бэмби, полный вызова и предвкушения, её губы, такие манящие в полумраке — всё это било по его и без того пошатнувшемуся самообладанию прямой наводкой. — Они до безумия просты, — он говорил медленно, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я отдаю тебе всего себя. А ты... ты перестаёшь быть моим водителем и становишься... просто моей. — Твоей? — переспросила она, и в этом слове было всё: удивление, кокетство, вопрос и вызов. — Моей на эту ночь, — уточнил британец, наклоняясь к ней ближе. — На это мгновение. На столько, на сколько ты мне позволишь. — А ты амбициозен, — прошептала девушка, но не отстранилась. Совсем наоборот — она подалась вперёд, сокращая расстояние между их лицами до каких-то жалких сантиметров. — А как же оплата? — Считай это... предоплатой, — выдохнул он ей прямо в губы, ухмыляясь как Чеширский кот. И последняя капля трезвости в уме мужчины отказала, его губы все же преодолели расстояние, воспользовавшись замешательством Сен-Млё. Поцелуй был голодным, жадным, полным того напряжения, что копилось с первой секунды их встречи. Джордж, пьяный и отчаянный, целовал её так, словно пытался выпить саму её душу. Его язык скользнул по её нижней губе, прося разрешения, и Александра, издав тихий, сдавленный стон, позволила. Их языки встретились, сплелись в древнем, как мир, танце, и по телу Сен-Млё пробежала дрожь чистого, ничем не разбавленного удовольствия. Его руки не теряли времени. Одна легла ей на затылок, путаясь в шоколадных волосах и чуть сжимая, контролируя поцелуй. Вторая скользнула по плечам, сбрасывая его собственный пиджак, который стал уже ненужной преградой. Когда ткань упала на сиденье, его пальцы заскользили по её руке, обнажённой коротким рукавом блузы, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом. — Боже, какая у тебя кожа, — прошептал он, отрываясь от её губ и прокладывая дорожку поцелуев по подбородку, по шее, к той самой точке за ухом, где бился её пульс — быстрый, как крылья колибри. — Как шёлк. Как самый дорогой шёлк. — Ты... — она запнулась, потому что его губы нашли то самое место, и из горла вырвался новый, более громкий стон, — ты... очень отвлекаешь. — Это и есть моя цель, — пробормотал он, не прекращая своего занятия. Его горячее дыхание обжигало шею, а руки тем временем расстёгивали верхние пуговицы её рубашки — одну за другой, неторопливо, словно разворачивая драгоценный подарок. Сен-Млё попыталась вернуть себе контроль — хотя бы видимость контроля. Её пальцы пробрались под его рубашку, коснулись горячей, влажной от испарины кожи, прошлись по рельефным мышцам пресса. Джордж зашипел сквозь зубы от удовольствия. — Алекс, — выдохнул он. — Твои руки... — Что — мои руки? — она улыбнулась, наслаждаясь его реакцией, и не сжалившись, провела ногтями по его животу, чувствуя, как напрягаются сильные мышцы под её прикосновением. — Твои руки творят со мной что-то невероятное, — признался он, отстраняясь на мгновение, чтобы заглянуть ей в глаза. — Я, кажется, схожу с ума. — Ты всё ещё слишком пьян, — шепотом напомнила она с лёгкой, дразнящей улыбкой. — Тебе всё это мерещится. — Я пьян, — согласился он. — Но я хочу тебя трезвым желанием. Самым трезвым из всех возможных. Даже если ты мираж. Он снова приник к её губам, и на этот раз поцелуй был глубже, откровеннее, требовательнее. Его язык исследовал её рот с дотошностью педанта, а руки тем временем справлялись с оставшимися пуговицами. Ткань рубашки разошлась в стороны, открывая кружевной край бюстгальтера — изящного, тёмно-бордового, того самого цвета, который французы называют bordeaux, а мексиканцы — color vino tinto. Цвета красного вина. — Красиво, — выдохнул он, касаясь кружева кончиками пальцев, и это прикосновение было почти благоговейным. — Ты красива, Александра. До чёртиков. — Покажи мне, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, и в этом взгляде была не только страсть, но и какой-то вызов. — Что показать? — спросил он хрипло. — Насколько я красива. Докажи. И британец, привыкший доказывать всё на трассе, принял этот вызов. Он притянул её к себе, одним движением пересаживая на свои колени. Александра ахнула от неожиданности, оказавшись верхом на нём, лицом к лицу, грудью к груди. Её пышные бёдра идеально легли в его ладони, и Джордж издал звук, подозрительно похожий на рычание. — Ты, — начал он, покрывая поцелуями её ключицы, — прекрасна, как рассвет над Сильверстоуном. Твои глаза — как два омута, в которых я с удовольствием утону. Твоя кожа — как тягучая карамель, которую хочется пробовать на вкус. Твои губы — как запретный плод, и я уже стал грешником, попробовав их. Она слушала этот пьяный, бессвязный, но такой искренний монолог, и внутри неё что-то таяло. Она, привыкшая к комплиментам от пассажиров, к дежурным фразам и легким шуткам, вдруг почувствовала себя не просто желанной, а... ценной. — А родинка? — спросила она тихо, всё ещё уязвимая в этом своём комплексе. — Родинка, — он остановился и посмотрел прямо на неё, на эту крошечную точку на крыле носа, — это моя цель. Моя финишная прямая. Это было слишком. Слишком много для одной ночи. Для одного знакомства. Для одного пьяного признания. Сен-Млё почувствовала, как глаза защипало от непрошеных слёз, ведь утром этот человек сто процентов исчезнет из ее жизни, и, чтобы скрыть их, она впилась в его губы новым поцелуем — яростным, страстным, отчаянным. Их тела двигались в унисон, одежда становилась всё большей помехой, воздух в салоне накалялся. Джордж стянул с неё блузку окончательно, и та полетела на заднее сиденье. Его собственная рубашка последовала за ней мгновением позже. Разгоряченная кожа двух тел соприкоснулась, они замерли на секунду, наслаждаясь этим контактом, этим теплом, этой близостью. — Я хочу тебя, — прошептал Расселл, глядя ей в глаза. — Если ты не остановишь меня. — А если я не хочу тебя останавливать? — не думая ответила Александра, и её пальцы легли на пряжку его ремня, дразняще очерчивая сильно заметное возбуждение. Ответом ей был новый поцелуй — глубокий, долгий, обещающий всё и даже больше. Это было похоже на неуправляемое скольжение — тот самый момент, когда болид теряет сцепление с трассой, и всё, что остаётся гонщику, это довериться инерции и надеяться, что отбойники окажутся мягкими. Только сейчас отбойниками были её руки, её губы, её тело, и Джордж Расселл, пьяный не столько от виски, сколько от неё, от Александры Сен-Млё, летел в эту бездну с распростёртыми объятиями. Их поцелуй становился всё более жадным, ненасытным. Языки сплетались в откровенном, влажном танце, и каждый новый стон, срывающийся с её губ, отдавался у него в паху тупой, пульсирующей болью желания. Член, уже давно отвердевший и упирающийся в ткань брюк, требовал свободы. Расселл чувствовал, как Александра ёрзает на его коленях, и каждое её движение, каждое трение её бёдер о его напряжённую плоть сводило с ума. — Подожди, — выдохнул он, отрываясь от её губ. — Так неудобно. Давай... Он нащупал рычаг сбоку от пассажирского сиденья и одним резким движением откинул спинку назад. Кресло с тихим жужжанием электропривода опустилось почти в горизонтальное положение, превращая часть салона в импровизированное ложе. Сен-Млё, оказавшаяся сверху, одобрительно хмыкнула. — А ты умеешь обращаться с машинами, — прошептала она, и её глаза в полумраке сверкнули откровенным, голодным блеском. — Я же говорил, я гонщик, — ответил он, и его руки легли на её пышные бёдра, сжимая их с той смесью силы и нежности, от которой у неё перехватило дыхание. — А гонщики всегда знают, как устроиться поудобнее. — Тогда давай посмотрим, что ещё ты умеешь, — мурлыкнула Александра и, не дожидаясь ответа, принялась за дело. Её тонкие пальцы ловко расстегнули его ремень, вытащили его из шлёвок с тихим, многообещающим шелестом кожи. Пуговица на брюках поддалась сразу же, а за ней и молния, и вот уже её ладонь, тёплая и уверенная, легла поверх ткани его боксеров, туда, где пульсировало, требуя внимания, его естество. Джордж застонал сквозь зубы, откидывая голову на подголовник. — Чёрт... Алекс... — Что, уже сдаёшься? — она улыбнулась, и эта улыбка, полная женской власти и нежности одновременно, заставила его член дёрнуться в ее руке, призывая к скорейшей ласке. — Никогда, — выдохнул он, приподнимая бёдра, чтобы помочь ей стянуть с него брюки и боксеры. Прохладный воздух салона коснулся разгорячённой кожи, и Расселл вздрогнул от контраста ощущений. Его член, освобождённый из плена ткани, встал вертикально — длинный, с красиво очерченной головкой и пульсирующей веной на стволе. В приглушённом свете приборной панели он выглядел почти скульптурно, словно ещё одна деталь его и без того идеального тела. Сен-Млё на мгновение замерла, разглядывая его с откровенным, изучающим интересом. Затем перевела взгляд на его лицо и улыбнулась: — А ты полон сюрпризов, Джордж. — Это ещё не всё, — он провёл ладонями по её бёдрам вверх, к талии, к груди, которая всё ещё была скрыта кружевным бюстгальтером, сквозь кружева которого, просвечивали упрямо вставшие соски. — Но я хочу сначала раздеть тебя. — Терпение, — она накрыла его руки своими, останавливая, и покачала головой. — Сначала... Она потянулась к его приспущенным брюкам, и ловко выудила из кармана маленький, блестящий квадратик, который нащупала до этого. Джордж моргнул, не понимая какой магией обладает эта женщина, а затем в его затуманенном мозгу всплыла картинка: Ландо Норрис, этот вечно ухмыляющийся гремлин, хлопает его по плечу и со словами «На удачу, дружище, мало ли» засовывает что-то в карман его брюк. Тогда Расселл не придал этому значения, списав на очередную дурацкую шутку. Теперь же он готов был расцеловать Норриса в обе щеки. Ландо вообще, в целом, весь вечер устроил своему другу: и это такси вызвал, и презерватив всучил, и бумажник украл. — Предусмотрительно, — Александра покрутила презерватив в пальцах, и в её глазах заплясали бесенята. — У тебя всегда с собой, да? — Это Норрис, — признался он, чувствуя, как краснеет. — Ландо как будто знал... — Благослови Бог Ландо Норриса, — хмыкнула Сен-Млё, и затем сделала то, от чего у Джорджа чуть не остановилось сердце. Она поднесла квадратик к губам и, глядя ему прямо в глаза, зажала край упаковки зубами. Лёгкое движение челюстей — и фольга с тихим треском разорвалась. Её язык скользнул внутрь, извлекая тонкий кружок латекса, и это зрелище — она, полуобнажённая, с растрёпанными волосами и потемневшими от страсти глазами, держащая презерватив в зубах, — было самым эротичным, что Расселл когда-либо видел в своей жизни. — Смотри, — прошептала девушка, и её пальцы обхватили его член у основания, фиксируя. Она спустилась меж его ног, наклонилась, и Джордж почувствовал её горячее дыхание на головке. Её губы, мягкие и влажные, коснулись самой вершины, и он зашипел сквозь зубы. Но это было только начало. Одним ловким, отработанным движением она поместила презерватив на головку, а затем — медленно, мучительно медленно — начала раскатывать его губами вниз по стволу. Её рот скользил по его плоти, обжигая теплом, и британец вцепился пальцами в кожаное сиденье, пытаясь удержаться на грани. — Боже... — простонал он, чувствуя, как её язык слегка касается его кожи сквозь тонкий латекс. — Ты... ты невероятна... Закончив, она выпрямилась и облизнула губы, глядя на него с торжеством и похотью одновременно: — Это тебе за «спортивную посадку». — Я, кажется, влюбился, — тихо выдохнул Джордж и, не в силах больше сдерживаться, притянул её к себе, впиваясь в губы новым, яростным поцелуем. Теперь настала его очередь действовать. Его руки скользнули за её спину, расстёгивая застёжку бюстгальтера с ловкостью, выработанной годами практики. Кружево упало, и его глазам открылась её грудь — небольшая, аккуратная, с тёмными, затвердевшими от возбуждения сосками. Джордж издал низкий, гортанный звук и припал губами к её левой груди. — Какая же ты красивая... — прошептал он, прежде чем втянуть сосок в рот. Александра ахнула, выгибая спину. Его язык кружил вокруг затвердевшего бугорка, то лаская, то дразня, а затем он слегка прикусил его зубами, и она вскрикнула — громко, откровенно, не сдерживаясь. Этот звук, полный чистого наслаждения, разнёсся по салону и подстегнул Расселла ещё больше. Он переключился на другую грудь, уделяя ей то же внимание — поцелуи, покусывания, круговые движения языка. Его руки тем временем гладили её бёдра, такие пышные и манящие, сжимали ягодицы, притягивая её ближе. — Твои бёдра, — прошептал он, отрываясь от её груди, — Я мог бы часами просто держаться за них. — Держись, — она улыбнулась и, приподнявшись на коленях, потянулась к застёжке своих брюк. — Но этого мало, чтобы оплата прошла. Она сбросила брюки одним ловким движением, и теперь, оставшаяся лишь в крошечных, под цвет бюстгальтера, трусиках, была похожа на богиню, сошедшую с полотен мастеров. Джордж смотрел на неё снизу вверх, и его взгляд был полон неприкрытого желания, похожего на зависимость. — Алекс, пожалуйста, — прохрипел он, протягивая руки. Она не заставила просить дважды. Сен-Млё скользнула вверх по его телу, чувствуя, как его эрегированный член трётся о внутреннюю сторону её бедра. Она отодвинула полоску трусиков в сторону, и Джордж почувствовал, как она влажна, представляя, как блестит её возбуждённая плоть. — Чёрт, Алекс... — он сглотнул. — Ты такая мокрая... — Это всё мираж, Джордж, — прошептала она, и её пальцы обхватили его плоть, направляя. — Чувствуй. Она опускалась медленно, давая им обоим прочувствовать каждое мгновение. Головка его члена коснулась её входа — горячего, скользкого от желания — и начала погружаться внутрь. Тугое кольцо мышц разжалось, принимая его, и Джордж застонал от этого ощущения — тесного, жаркого, невероятного. Сен-Млё прикрыла глаза и закусила губу, чувствуя, как он заполняет её — сантиметр за сантиметром, — пока не погрузился полностью. Она замерла на мгновение, привыкая к его размеру, и Джордж дал ей это время, хотя всё его тело дрожало от желания двигаться. Его руки лежали на её бёдрах, большие пальцы выписывали круги на карамельной коже. — Ты... — начал британец, но она не дала ему закончить. — Заткнись, — прошептала девушка с улыбкой и начала двигаться. Сначала медленно, почти лениво. Она приподнималась, позволяя его члену почти выскользнуть, а затем опускалась снова, насаживаясь на всю длину, позволяя его головке упереться. Каждое движение сопровождалось влажным, непристойным звуком, который сводил с ума их обоих. Её ритм был гипнотическим — она двигалась, как танцовщица, как женщина, знающая своё тело и не стесняющаяся его. — Да... вот так... — выдохнул Расселл, встречая её движения толчками бёдер. Джордж смотрел, как она скачет на нём — с распущенными шоколадными волосами, с полуприкрытыми глазами, с искусанными губами, — и не мог поверить, что это реальность. Что эта девушка, встреченная им случайно, в пьяном угаре, сейчас дарит ему такое наслаждение. — Трогай меня, — приказала француженка, и тот немедленно подчинился. Одна его рука легла на её грудь, сжимая, лаская сосок между пальцами. Вторая скользнула ниже, туда, где их тела соединялись, и его пальцы нашли её клитор — набухший, пульсирующий, жаждущий внимания. Он начал водить по нему кругами, и Александра закричала — громко, не сдерживаясь. Её бёдра задвигались быстрее, отчаяннее, и Джордж почувствовал, как её внутренние мышцы начали сжиматься вокруг него, даря ему невероятное наслаждение, усиленное алкоголем в стократ. — Чёрт, я так кончу... — прошептал он. — Тогда придется дорабатывать в три подхода, Джордж, — со стоном выдохнула девушка, под шлепки бедер и хлюпающие звуки, делая с разумом пьяного мужчина что-то невероятное. — Даже не думай закончить, пока я не получу удовольствие, Расселл Он и не думал. Его движения стали более резкими, более глубокими, насаживающими это карамельное тело на своего дружка, а пальцы на её клиторе — более настойчивыми. Свободной рукой он схватил её за волосы, смело оттягивая голову назад и открывая её шею для поцелуев. Его губы прошлись по нежной коже, задержались на пульсирующей жилке, а затем он прикусил — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Александра застонала и в ответ впилась ногтями в его плечи, оставляя на поджарой коже красные, быстро багровеющие полосы. — Да... царапай меня, кошка, — рыкнул он. — Я хочу завтра видеть это и вспоминать о «мираже». Она приняла приглашение. Её ногти прошлись по его груди, по прессу, оставляя дорожки, а затем она наклонилась и впилась зубами в его плечо — туда, где мышца переходит в шею. Расселл вскрикнул от смеси боли и удовольствия, и этот звук подтолкнул её к краю. — Джордж... — выдохнула она, и её тело выгнулось дугой навстречу, заставляя проиграть в собственном пари. Спазмы накрыли её волна за волной, бёдра сжались вокруг его члена с невероятной силой, и Джордж, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как дрожит в его руках, больше не мог сдерживаться, как бы не хотел продолжить вбиваться в эту гордую француженку. — Смотри на меня, — прошептал он, и когда она открыла глаза, затуманенные страстью, он почувствовал готовность излиться. Его оргазм был мощным, почти болезненным. Он кончил в презерватив с глухим стоном, запрокидывая голову и чувствуя, как тело сотрясается от разрядов удовольствия, пока Сен-Млё продолжала двигаться на нём, выжимая всё до последней капли, пока он не замер, обессиленный и полностью опустошённый. Она рухнула на него, утыкаясь лицом в изгиб его шеи, и они замерли так — мокрые от пота, тяжело дышащие, всё ещё соединённые. Тишина, наступившая после бури, была наполнена лишь звуком их дыхания и далёким рокотом прибоя. — Что же ты... — начал Расселл, но не нашёл слов. Его грудь вздымалась, длинные пальцы всё ещё машинально поглаживали её бёдра, а мысли — те немногие, что оставались способными шевелиться в затуманенном алкоголем и оргазмом мозгу, — разбегались, как испуганные рыбы. — Нет, — язвительно прошептала Сен-Млё прямо в его влажную от пота шею, и от её дыхания по его коже побежали мурашки. — Этого мало, Джорджи. Она слишком смело назвала его так — Джорджи. Уменьшительно-ласкательно, с лёгкой, почти неуловимой издёвкой, но в то же время с какой-то неожиданной, пробирающей до костей интимностью. Это имя, это «Джорджи», прозвучавшее из её уст — с французско-мексиканским акцентом, с хрипотцой только что пережитого наслаждения — ударило его сильнее, чем любой другой комплимент. Член, всё ещё находящийся внутри неё, предательски дёрнулся, желая доказать, подчинившей его госпоже, что он может большее. — Мало? — переспросил он хрипло, и его руки инстинктивно сжались на её пышных ягодицах. — Женщина, ты хоть понимаешь, что только что со мной сделала? — Понимаю, — она приподнялась на локтях, чтобы заглянуть ему в лицо, и в её карих глазах, всё ещё затуманенных недавним оргазмом, горел новый, голодный огонёк. — Я понимаю, что ты кончил. Расселл моргнул. Его пьяный разум отчаянно пытался осмыслить услышанное. Она лежала на нём — обнажённая, растрёпанная, с искусанными его же губами сосками и алеющими на смуглой коже следами его пальцев — и говорила, что ей мало. Господи. Да кто она такая? Ангел? Суккуб? И то, и другое сразу? — Ты... ты не кончила? — он был искренне озадачен. — Но я чувствовал, как ты... — О, я кончила, — перебила она, и её пухлые губы изогнулись в ленивой, дразнящей усмешке. — Один раз. Но, видишь ли, Джорджи, — она наклонилась ниже, почти касаясь губами его губ, — я не из тех девушек, которым достаточно одного раза. Особенно когда под ними лежит пьяный британский гонщик, который полчаса распинался о моей эргономичной посадке и теперь думает, что может просто так взять и отделаться. Она легонько качнула бёдрами, и Расселл зашипел сквозь зубы. Его плоть, всё ещё находящаяся внутри неё, отреагировала мгновенно — наливаясь новой кровью, твердея. Сен-Млё это почувствовала и удовлетворённо хмыкнула. — Вот так-то лучше, — прошептала она, облизывая губы. — Ты... ты просто... — он задохнулся, пытаясь подобрать слова, пока она медленно, мучительно медленно двигалась на нём, привыкая к его вновь обретённой твёрдости. — Ты самое невероятное существо, которое я когда-либо встречал. — Льстец, — она улыбнулась и, резко выпрямившись, села верхом. Её шоколадные волосы рассыпались по плечам, карамельная кожа блестела от испарины в свете приборной панели. — Но лесть тебе не поможет. Отрабатывай. — Отрабатывать что? — он покорно смотрел на неё снизу вверх, и во взгляде его серо-голубых глаз читалась смесь похоти и лёгкого, панического восторга. — Свой долг, — она наклонилась, упираясь ладонями в его грудь, и начала движение. — Ты забыл? Я таксист. И я сказала — платить придётся натурой. Так что... Она резко опустилась, вбирая его на всю длину, и Джордж застонал, чувствуя, как её жаркие, тугие стенки обхватывают его с новой силой. — ... плати, Джорджи. Полностью. — С радостью, — выдохнул он и, собрав остатки сил, рванулся ей навстречу. На этот раз Джордж собирался отплатить ей не торопливым, пьяным перепихоном на откинутом сиденье, а что-то более глубоким и интимным. Ритм, заданный Александрой, был медленным, почти гипнотическим — она насаживалась на его член с грацией танцовщицы фламенко, с той внутренней страстью, которую не могли скрыть ни её ангельская внешность, ни взгляд олененка. Её бёдра двигались волнообразно, и каждое движение сопровождалось влажным, чавкающим звуком, который эхом разносился по салону. — Чёрт... — простонал Расселл, чувствуя, как она сжимает его изнутри — специально, слишком умело. — Где... где ты этому научилась? — Не задавай лишних вопросов, — она закусила губу, ускоряя темп. — Лучше... трогай меня. Я хочу чувствовать твои руки. Его длинные пальцы тут же скользнули по её животу вверх, к груди, и принялись ласкать набухшие от возбуждения соски. Он сжимал их, перекатывал между пальцами, слегка выкручивал, и каждое движение вызывало у Сен-Млё новую волну дрожи. Она откинула голову назад, подставляя шею лунному свету, льющемуся сквозь тонированные стёкла, и застонала — громко, гортанно, не сдерживаясь. — Да... вот так... — выдохнула она. — Жёстче. Расселл приподнялся, опираясь на локоть, и его губы нашли её левый сосок. Он втянул его в рот и прикусил — не нежно, а грубо, именно так, как она просила. Сен-Млё вскрикнула и в отместку сжала его внутри себя. — Чёрт возьми, Алекс! — прорычал он, отпуская её грудь. — Ты меня так доконаешь! — Это... это и есть цель, — ответила она, сбиваясь с дыхания, и продолжила скакать на нём. — Я хочу тебя проучить. Их ритм ускорялся. Теперь это была уже не плавная волна, а яростный, безудержный шторм. Её ногти вонзались в его плечи, оставляя новые царапины поверх старых. Его руки сжимали её пышные ягодицы с такой силой, что на карамельной коже наверняка останутся синяки его рук. Воздух в салоне стал горячим и влажным, стёкла запотели изнутри, и запах их тел, смешанный с ароматом белого чая и секса, создавал дурманящую, почти наркотическую атмосферу. — Скажи мне... — прошептал он, глядя ей в глаза, — скажи, что ты хочешь. — Я хочу... — она задохнулась, когда его пальцы снова нашли её клитор, на этот раз более настойчиво, — хочу, чтобы ты не останавливался, усмири меня, Джордж Расселл. — Этого я обещать не могу, — он усмехнулся, продолжая терзать её чувствительную точку круговыми движениями, — но я сделаю всё. Он перехватил инициативу. Его бёдра задвигались в другом, более глубоком ритме, и теперь он сам вбивался в неё снизу — резко, мощно. Сен-Млё вскрикнула, чувствуя, как его член достаёт до каких-то новых, доселе неведомых точек внутри неё. — Вот так! — почти закричала она. — Громче, Алекс, — рыкнул он, чувствуя, как она сжимается вокруг него всё сильнее, как её тело начинает дрожать в преддверии нового оргазма. — Кричи громче, здесь никого нет. И она закричала — громко, откровенно, выплескивая в этот крик всё накопившееся напряжение, всю страсть, всё наслаждение. Оргазм накрыл её с головой, более мощный, чем первый, более глубокий. Её тело выгнулось дугой, мышцы влагалища сжались с невероятной силой, и британец, чувствуя эту пульсацию, этот спазм, не мог больше сдерживаться. — Я могу…? — начал он. — Да! — выдохнула она. И он кончил — во второй раз за эту ночь, что для пьяного мужчины было почти подвигом. Его семя наполнило презерватив горячей, пульсирующей волной, и он застонал, утыкаясь лицом в её мокрую от пота грудь, с рыком оставляя алеющий укус. Они рухнули обратно на откинутое сиденье — обессиленные, дрожащие, всё ещё содрогающиеся от остаточных спазмов. Александра лежала на нём, не в силах пошевелиться, и её дыхание — частое, прерывистое — постепенно успокаивалось. Джордж обнимал её обеими руками, и его пальцы машинально рисовали круги на её пояснице, очерчивая каждый дурманящий изгиб. — Теперь... — прошептала она, когда к ней вернулся дар речи, — я довольна. — Слава богу, — выдохнул он. — Потому что я, кажется, умер. И попал в рай. — Ты всё ещё пьян, Джорджи, а мне везти тебя домой. Эти слова, произнесённые её низким, с лёгкой хрипотцой голосом, вырвали Расселла из блаженного полузабытья. Он приоткрыл один глаз и увидел, как Сен-Млё, всё ещё обнажённая, с грацией пантеры потянулась за своей рубашкой, валявшейся на полу салона. Лунный свет скользил по её карамельной коже, обрисовывая каждый изгиб, каждую тень, и Джордж на мгновение забыл, как дышать. Она была прекрасна — растрёпанная, с алеющими на шее и груди следами его губ, с влажными, спутанными волосами, — и то, что она только что делала с ним, всё ещё эхом отдавалось в каждой клеточке его тела. — Домой? — переспросил он хрипло, пытаясь приподняться на локтях. — А может... ещё немного? — Нет, — отрезала она с той мягкой, но непреклонной уверенностью, от которой у него внутри всё сжалось. — Ты и так взял больше, чем я планировала дать, — она бросила на него короткий, ироничный взгляд через плечо, застёгивая пуговицы рубашки. — Кстати, об оплате. Ты всё ещё мой должник, Расселл. — Я думал, мы урегулировали этот вопрос, — пробормотал он, всё ещё плавая в волнах посткоитальной эйфории. — Дважды. — Дважды — это только проценты, — она ухмыльнулась и, подхватив с пола его брюки, бросила ему на колени. — Одевайся. Расселл нехотя подчинился, хотя каждое движение давалось ему с трудом. Тело было ватным, голова — тяжёлой, а перед глазами всё ещё плыли разноцветные круги. Алкоголь, схлынувший было под натиском адреналина и страсти, теперь возвращался с новой силой, накатывая волнами дурмана. Он кое-как натянул брюки, не попадая в штанины, застегнул ремень, нашарил скомканную рубашку. Пиджак валялся где-то под сиденьем, и он даже не попытался его достать. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал твой собственный болид, — заметила Сен-Млё, уже полностью одетая и удивительно свежая для женщины, которая только что пережила два оргазма на откинутом пассажирском кресле собственной машины. — Я чувствую себя так, будто меня переехал целый пелотон, — отозвался он, роняя голову на подголовник. — Но это было... это было... — Не утруждайся, — она махнула рукой, заводя двигатель. — Слова тебе всё равно не помогут. Машина мягко тронулась, разворачиваясь на пустынной смотровой площадке. Море, равнодушный свидетель их ночного безумия, всё так же рокотало внизу, и звёзды всё так же мерцали в бархатном небе, но теперь атмосфера в салоне была иной. Напряжение ушло, уступив место странной, почти домашней расслабленности. Сен-Млё вела машину одной рукой, вторая лениво лежала на подлокотнике, и в каждом её движении сквозила та особенная, кошачья вольяжность, которая бывает у женщины после хорошего, качественного секса. Она была довольна. Она была насыщена. Она была абсолютно, неприлично расслаблена. Расселл, напротив, чувствовал, как его накрывает запоздалое смущение. Огромное, всепоглощающее, типично британское. Он, Джордж Уильям Расселл — пилот команды Mercedes AMG Petronas F1, человек-педант, образец джентльменского поведения, — только что занимался сексом в салоне такси с девушкой, которую знал от силы четыре часа. И не просто сексом. А таким сексом, от которого у него до сих пор подрагивали колени и дрожали руки. Он говорил ей вещи, которые никогда в жизни не говорил ни одной женщине. Он стонал, рычал, царапался, как дикий зверь. Он позволил ей надеть на него презерватив ртом. Боже. Боже, Боже, Боже. — Ты чего притих, Джорджи? — раздался её голос, полный лукавого веселья. Она даже не смотрела на него, сосредоточившись на серпантине, но уголки её губ подрагивали в усмешке. — Язык проглотил? — Я... э-э-э... — он прокашлялся, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я просто... перевариваю. — Что именно? Виски? Или тот факт, что ты только что трахал своего водителя? Она произнесла это так буднично, так просто, что Расселл поперхнулся воздухом. В её устах это слово — «трахал» — прозвучало не вульгарно, а... констатирующе. Как описание погоды. Как пункт в отчёте о проделанной работе. — Я бы предпочёл формулировку «занимался любовью», — пробормотал он, и ему самому стало смешно от собственного ханжества. — О, — она бросила на него быстрый взгляд, в котором плясали чертики. — Значит, это была любовь? А я-то думала, это была оплата твоего долга. — Ты невыносима, — простонал он, закрывая лицо ладонью. — Ты тоже, — парировала она. — Особенно когда пытаешься подкатывать. «Эргономичная посадка». Господи, Джордж. Ты вообще когда-нибудь слышал себя со стороны? — Не напоминай, — он застонал громче. — Это был самый позорный момент в моей жизни. — Серьёзно? — она удивлённо приподняла бровь. — А мне показалось, что самый позорный момент был, когда ты закричал «царапай меня». Или когда кончил во второй раз за десять минут. — Я не... это было не десять минут! — возмутился он, и она рассмеялась — тем самым звонким, открытым смехом, который он уже мысленно называл своим любимым звуком. — Ты прав, — согласилась она, отсмеявшись. — Минут двенадцать. Может, тринадцать. — Ты жестокая женщина, Александра... — …Сен-Млё. А ты всё ещё до неприличия пьяный гонщик, Джорджи Расселл. Они выехали на авеню Сен-Мишель, и реальность ударила Джорджа, как отрезвляющая пощёчина. Вот его дом. Вот фонари, отражающиеся в лакированных капотах припаркованных «Феррари» и «Бентли». Вот та самая точка, где началось их приключение. Только теперь всё было иначе. Теперь она знала, какой он на вкус. Теперь он знал, какие звуки она издаёт, когда получает оргазм. Теперь они были не просто водителем и пассажиром. — Приехали, — объявила Сен-Млё, и в её голосе британцу почудилась лёгкая, почти неуловимая нотка сожаления. Машина остановилась у кованых ворот. Консьерж, тот самый Жан-Пьер с роскошными усами, уже спешил к ним, кутаясь в форменное пальто. Джордж посмотрел на Александру, пытаясь найти слова — правильные слова, которые выразили бы всё, что он чувствовал. Благодарность. Восхищение. Надежду. Но язык, тяжёлый от выпитого и пережитого, отказывался служить. — Алекс, я... — начал он. — Тсс, — она приложила палец к его губам, и от этого прикосновения его сердце пропустило удар. — Не порть момент. Ты пьян, я устала, а мсье Жан-Пьер уже замёрз. Давай так: ты сейчас идёшь спать, а завтра... завтра будет завтра. — Но я даже не знаю твоего номера, — пробормотал он, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Узнаешь, если захочешь, — она улыбнулась — загадочно, чуть печально, невероятно красиво. — А теперь иди. Дверца открылась, и в салон ворвался прохладный ночной воздух. Консьерж деликатно, но настойчиво помог Расселлу выбраться наружу. Ноги Джорджа были ватными, голова кружилась, и он практически повис на плечах Жан-Пьера, который что-то тихо, по-французски, ворчал о «ces jeunesses dorées» — этой золотой молодёжи — и их ночных похождениях. — Мадемуазель, — консьерж кивнул Александре с вежливой полуулыбкой. — Желаете, чтобы я вызвал вам замену? Вы выглядите... — он запнулся, подбирая дипломатичное слово, — утомлённой. — Благодарю, мсье, но я в полном порядке, — ответила она с той особенной, чуть высокомерной вежливостью, которая была присуща её французской половине. — Просто проследите, чтобы этот джентльмен добрался до постели в целости и сохранности. — Будет исполнено. Джордж, уже почти теряющий связь с реальностью, обернулся через плечо. Александра сидела за рулём своего чёрного «Мерседеса» и смотрела на него. Их взгляды встретились — на одно короткое, пронзительное мгновение, — а затем она улыбнулась, послала ему воздушный поцелуй и нажала на газ. Машина сорвалась с места и через секунду растворилась в предрассветном сумраке Монако. Последнее, что помнил Расселл перед тем, как провалиться в сон прямо в лифте, — это аромат белого чая и бергамота, всё ещё витающий вокруг него. Александра же, миновав два квартала, остановилась у обочины и несколько минут сидела неподвижно, глядя на свои руки, всё ещё хранящие тепло его кожи. Затем она медленно, словно принимая судьбоносное решение, достала из бардачка визитную карточку — строгую, чёрную, с золотым тиснением: «Alexandra Saint-Mleux. Chauffeur privé. Premium Class» — и номером телефона внизу. Она покрутила её в пальцах, размышляя, а затем, хмыкнув чему-то своему, сунула визитку в карман его пиджака. Того самого, что так и остался валяться на заднем сиденье. — Это тебе за «спортивную посадку», Джорджи, — прошептала она, и, развернув машину, поехала обратно к его дому. Жан-Пьер, всё ещё стоящий у ворот, принял пиджак из её рук с понимающей улыбкой. — Передайте ему, когда проснётся, — сказала она. — И скажите... скажите, чтобы проверил карманы. Консьерж кивнул, и на этот раз Сен-Млё уехала по-настоящему. Домой. В свою маленькую квартиру с видом на море. К своему одиночеству, которое сегодня казалось почему-то особенно невыносимым.

***

Солнце взошло над княжеством Монако, заливая золотом черепичные крыши, яхты в порту Фонвьей и окна спальни Джорджа Уильяма Расселла. Свет бил прямо в лицо, безжалостно пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, и Джордж застонал, переворачиваясь на другой бок. Голова раскалывалась. Во рту было так, будто там переночевал взвод британских гвардейцев в потных сапогах. А тело... тело болело так, словно он вчера не праздновал мальчишник, а провёл два Гран-при подряд без единого перерыва. Он медленно, очень медленно открыл глаза. Потолок. Белый. Высокий. Его спальня. Он дома. Это хорошо. Хорошо, что он дома. А как он, чёрт возьми, попал домой? Телефон на прикроватной тумбочке разрывался от уведомлений. Джордж нашарил его непослушными пальцами и поднёс к лицу, щурясь от яркого света экрана. WhatsApp. Чат «Мальчишник Алекса» Ландо Норрис (02:47): «Расселл, ты как? Добрался? Албон ссытся, что тебя похитили цыгане. Или французские таксисты. Что там у тебя было, а? Колись!» Ландо Норрис (03:22): «Джорджи, ты там живой вообще? Я волнуюсь. И да, твой кошелёк у меня. Мы с Алексом его того... экспроприировали. В целях воспитания. Ты был слишком пьян, чтобы платить за шампанское, так что мы решили тебя проучить. Верну при встрече. Не злись 😘» Ландо Норрис (03:55): «ДЖОРДЖ! Ответь! Или я звоню в полицию Монако!» Алекс Албон (04:02): «Джордж, дружище, надеюсь, ты жив. Ландо реально переживает. Я — нет. Ты большой мальчик. Но если ты вдруг в канаве — это будет неловко, потому что свадьба через семь часов. Жду тебя в церкви Святой Девы в одиннадцать. Не опаздывай. P.S. Лили сказала, что если ты будешь выглядеть как дерьмо, она лично отрежет тебе яйца. Это не шутка». Ландо Норрис (05:30): «Он жив! Консьерж сказал, что его привезли под утро. В хлам. Спасибо, Жан-Пьер, ты лучший. Так, Джордж, теперь главный вопрос: КТО тебя привёз? Консьерж сказал, что это была какая-то сногсшибательная брюнетка на чёрном „Мерседесе“. И что ты висел на нём, как мешок с картошкой. Звучит как начало порнофильма. Жду подробностей!!!» Джордж застонал и уронил телефон на кровать. Господи. Норрис. Ну конечно. Этот человек был неспособен хранить секреты даже под страхом смертной казни. Брюнетка на чёрном «Мерседесе»? Сногсшибательная? Что за... Он закрыл глаза, пытаясь собрать воедино осколки воспоминаний. Клуб «Jimmy'z». Шампанское. Виски. Танцы. Спор с Ландо о том, кто быстрее проедет трассу Монако на симуляторе. Потом — такси. Да, он вызвал такси. Или это Ландо вызвал? Точно, Норрис вызвал. А потом... Тёмные волосы. Карие глаза. Взгляд Бэмби. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Родинка на носу. Голос — низкий, с хрипотцой. И имя... Алекс? Александра? Да, Александра. И она вела машину. Она вела машину так, как никто другой. И он говорил ей что-то про... эргономичную посадку? — О нет, — простонал Джордж, садясь на кровати и хватаясь за голову. — Я сказал ей про эргономичную посадку. И про бабочку. И про... Господи, я сравнил её с выхлопной системой. Воспоминания возвращались обрывками, как картинки из разорванного журнала. Море. Скалы. Её смех. Её губы. Её тело. Её бёдра. Её стоны. Он что-то кричал. Она что-то шептала. «Царапай меня» — о Боже, неужели он действительно это говорил? И презерватив. Ландо положил ему презерватив в карман. И она... она зубами... Расселл резко встал, и мир покачнулся. Он доковылял до ванной, держась за стены, и включил холодную воду. Умывание не помогло. Зеркало над раковиной безжалостно отразило его состояние: опухшие веки, бледная кожа, всклокоченные волосы. Но это было не всё. Когда он стянул с себя рубашку, в которой каким-то чудом спал, его глаза расширились от ужаса и изумления. Его плечи были покрыты царапинами. Длинными, глубокими, уже начавшими заживать, но всё ещё ярко-красными. Они пересекали его грудь, спускались к прессу, исчезали за поясом брюк. На правом плече красовался отчётливый след укуса — с ровными отпечатками зубов. А на шее... на шее темнел огромный, багрово-фиолетовый засос, который никакой воротник не скроет. — Твою мать, — прошептал Расселл, разглядывая себя в зеркале. — Твою же мать. И в этот момент — словно удар молнии, словно вспышка света, озарившая тёмную комнату, — он вспомнил всё. Всё, до последней детали. Запах белого чая и бергамота. Её родинка. Её пальцы на его ремне. Её рот на его члене. Её бёдра, двигающиеся в ритме, который он никогда не сможет забыть. Её крики. Её стоны. Её имя — Александра. Алекс. — Алекс, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. — Александра Сен-Млё. И тут же на смену эйфории воспоминаний пришла паника. Он не знал её номера. Он не взял её телефон. Он даже не спросил, как её найти. Она просто уехала, растворилась в ночи, как та самая бабочка, фигурка которой висела в её машине. Чёрт. Чёрт! Какой же он идиот! Пьяный, тупой, самодовольный идиот! Он встретил самую невероятную женщину в своей жизни — и просто позволил ей исчезнуть. — Как найти таксистку в Монако? — пробормотал он, лихорадочно соображая. — Через приложение? Какое приложение? Ландо вызывал машину. У Ландо должен быть её контакт. Или... можно позвонить в службу такси. Но их тут десятки. И она бизнес-класс, частный... Чёрт, чёрт, чёрт! Он заметался по спальне, разбрасывая вещи. Свадьба Алекса через три часа, а он, шафер, выглядит как жертва нападения дикой кошки и думает только о том, как найти женщину, с которой провёл ночь. Лили его убьёт. Но это будет не так больно, как осознание, что он потерял Александру. В дверь постучали. — Мистер Расселл? — раздался голос консьержа. — Я принёс ваш пиджак. Вы оставили его вчера в холле. Мадемуазель, которая вас привезла, просила передать, чтобы вы проверили карманы. Джордж замер. Пиджак. Карманы. Мадемуазель. Он рванул к двери, распахнул её перед носом изумлённого Жан-Пьера и практически выхватил пиджак из его рук. Захлопнув дверь, он запустил руку во внутренний карман. Ничего. В левый. Пусто. В правый... Его пальцы нащупали плотный кусочек картона. Он вытащил его и уставился на чёрную, лаконичную карточку с золотым тиснением. «Alexandra Saint-Mleux. Chauffeur privé. Premium Class». И номер телефона. И адрес электронной почты. И даже — о чудо — никнейм в Instagram. Расселл опустился на кровать, держа визитку дрожащими пальцами. Сердце колотилось так, словно он только что выиграл чемпионат мира. Она оставила ему свой номер. Она, чёрт возьми, оставила ему свой номер. Значит, она тоже этого хотела. Значит, это был не просто секс на одну ночь. Значит, у них есть шанс. Он схватил телефон и открыл WhatsApp. Затем остановился. Подумал. Нельзя писать сразу. Нельзя выглядеть отчаявшимся. Нужно что-то... достойное. Красивое. Такое, что заставит её улыбнуться. Такое, что напомнит ей о ночи, но не будет пошлым или навязчивым. Он думал ровно четыре минуты. А затем начал набирать сообщение:

***

«Александра. Я проснулся сегодня утром и первым делом обнаружил, что моё тело покрыто боевыми ранами, происхождение которых я, кажется, знаю, но всё ещё не могу осознать. Затем я обнаружил, что мой кошелёк похищен лучшими друзьями. Потом я увидел в зеркале отметину размером с трассу в Монако. И только потом я нашёл твою визитку — в кармане пиджака, который ты мне вернула. И понял, что эта ночь была не сном. Я помню не всё. Но то, что помню — а помню я твои глаза, твой смех, твою родинку и то, как ты сказала „Джорджи“ — заставляет меня писать тебе это сообщение с дрожащими пальцами и глупой улыбкой на лице. Я всё ещё твой должник, и я намерен вернуть долг. Полностью. С процентами. Возможно, за ужином. В том месте, откуда видно всё море. Скажи „да“, Алекс. Я обещаю, что на этот раз буду трезв, одет и постараюсь не сравнивать тебя с элементами выхлопной системы. Джорджи P.S. Если Ландо спросит об укусе, то я скажу, что это дикая пантера. Подтвердишь мою версию?». Он перечитал сообщение трижды. Удалил одно предложение. Добавил другое. Потом зажмурился и нажал «отправить». Сообщение улетело в цифровое пространство, и Джордж откинулся на кровать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ответ пришёл через семь минут — семь самых длинных минут в его жизни. Александра Сен-Млё: «Дикая пантера подтверждает версию. Ужин — в силе. Но только если ты наденешь тот самый пиджак. И да, Джордж... я рада, что ты нашёл визитку. Я бы очень расстроилась, если бы ты её не заметил». Расселл улыбнулся. Солнце за окном светило ярче, головная боль отступила, а впереди была свадьба лучшего друга и — самое главное — ужин с девушкой, которая пахла белым чаем, водила машину как богиня и называла его Джорджи. Жизнь определённо налаживалась.