the union, the divine

Панталоне никогда не был в восторге от погодных условий в Снежной, но период с ноября по март был для него особенно невыносим. Снег падал практически беспрерывно, ветер гудел и угрожающе бился в окна, а температура с каждым днём опускалась всё ниже и ниже, превращая существование Банкира в настоящую пытку. И в такое время он свирепел. Требовал больше, требовал чаще, лип к сегментам, словно к ходячим грелками, и уверял, что лучше любого свитера спасает только горячий мужчина под боком. В особо морозные дни он выбирал жертву и уводил в своё имение на сутки, а то и двое, чтобы отогреть продрогшие кости и восполнить нехватку тепла за счёт других. Исключительно с целью выживания и профилактики простуд, разумеется. Впрочем, спорить с ним никто особо и не пытался. Грех отказываться. Гамма с трудом захлопнул дверь его особняка, сопротивляясь ветру. На ходу стряхнул снежинки с пальто, сбросил его в коридоре вместе с ботинками и двинулся вверх по лестнице, оказываясь в длинном коридоре с дверьми по обе стороны. Омега здесь. Он взъерошенный, раскрасневшийся, наэлектризованный настолько, словно обежал весь дом минимум дважды. Рубашка висит на плечах незастегнутой, а на груди краснеющими росчерками красуются свеженькие следы от ногтей. Картина маслом. — Ты вовремя, — бросает он через плечо, даже не взглянув на пришедшего сегмента, распахивает очередную дверь и, не найдя там желаемого, тут же движется к следующей, полностью поглощённый процессом. — Да я заметил, — склоняет голову Гамма и осматривает Омегу от макушки до пят. — Как успехи? — Ох, просто потрясающе! Он пару раз пнул меня в живот и почти перегрыз мне аорту. — Звучит как ваш обычный вторник, — хмыкает Гамма с нескрываемым удовольствием. В ответ Омега лишь саркастично кривится и вытягивает шею, демонстрируя донельзя знакомый ребристый след от зубов. Ранка припухла и всё ещё немного сочится. — Он сегодня особенно в ударе. — Красота. Тебе, может… помочь? — Ага. Встань в сторонке и не путайся под ногами, пока не понадобишься. — Что ты, что ты, — тараторит Гамма, выставляя руки в защитном жесте. — Упаси, Архонт, даже не думал. А потом переводит взгляд на последнюю, нетронутую Омегой дверь. — Он там? Омега устало кивает и потирает ладонью лицо, откидывая со лба растрепавшиеся волосы. — Как вызволять планируешь? Вместо ответа Омега делает шаг вперёд и кричит в щель между дверью и косяком, чтобы Панталоне точно его услышал. — Если сам дверь не откроешь, я её вышибу. Считаю до трёх. Гамма уверен, что Омега блефует. А потом распахивает глаза и охает, когда Омега влетает в дверь плечом, и замок с треском вылетает к чертям. Что ж. Оказывается, можно было и так. Панталоне действительно там. Стоит посреди собственной спальни, смотрит исподлобья и сжимает челюсти — такой же румяный и слегка безумный. Окидывает взглядом вошедшего первым Омегу, а потом замечает движение за спиной и переводит взгляд на Гамму. На мгновение его сердце перестаёт колотиться от паники, а потом бьётся вновь, но уже от радости. Гамма нечастый гость на подобных встречах, и от факта, что он пришёл сегодня, губы Панталоне сами собой дёргаются в улыбке. Он посылает ему едва заметный кивок, мол, «рад видеть тебя», а потом смаргивает нехарактерную для сценария нежность и снова переводит глаза на Омегу, мгновенно ожесточаясь. — Я буду кричать, если ты подойдёшь ближе. — Кричи, — отзывается шагающий навстречу Омега с насмешкой, — мы все с удовольствием послушаем. Ну же! И в этими словами он срывается с места, побуждая Панталоне рвануть в противоположную сторону. Погоня возобновляет ход. Панталоне мечется по комнате, выписывая зигзаги, едва не врезаясь в мебель. Отгораживается от Омеги подвернувшимися на пути креслом и столом, попутно сметая бумаги, неустойчивую чернильницу и чёрт ещё знает что. Чертыхается, уворачивается, обещается кричать, но только мычит и сдавлено выдыхает, когда Омега ловит его, когтисто цапнув за талию. Пускает в ход собственные локти и пятки: бьёт в солнечное сплетение и пинает по голеням, на секунду подкашивается, но не теряет равновесие и снова бежит, вырвавшись на свободу. Гамма наблюдает, прислонившись к косяку. Неторопливо расстёгивает запонки, закатывает рукава. Снимает маску — Панталоне нравится видеть его глаза. Разминает шею и затёкшие после работы плечи, проворачивая руки в суставах. Когда-то его тоже звали присоединиться к этой игре — он отказался, не желая вступать в неравный бой «двое на одного». О том, что рука не поднялась бы вот так грубо заламывать драгоценного, он промолчал. Впрочем, расспросами его особо и не пытали. Есть что-то завораживающее в этой дикой, почти первобытной сцене: в том, как два мужчины кружат по комнате, притягиваются и отталкиваются, словно магниты, как борются и царапаются всякий раз, когда Омеге удаётся схватить Девятого, но никогда не вредят друг другу всерьёз. Всё это не по-настоящему, но в то же время так реально, что смятение на лице Панталоне смешивается с азартом и удовольствием почти в равном соотношении. Потому что на самом деле он хочет быть пойманным, и все присутствующие знают это. Гамма следит за ними как заворожённый, не испытывая ни зависти, ни тревоги. Он знает, что они остановятся прежде, чем перейдут границу. Он знает, успеет взять своё, когда придёт время. А судя по тяжёлому дыханию обоих, ждать осталось совсем недолго. — Попался. Панталоне падает в его руки, словно в ловушку, притаившуюся в тени. Подсечка — и от удара коленей об пол спасает рука, вовремя перехватившая поперёк живота. Панталоне резко выдыхает, сгибаясь почти пополам. Гамма обходит его со спины и решительным движением давит на плечи, заставляя осесть на собственные пятки. Одну ладонь так и оставляет на плече, второй оглаживает затылок и собирает волосы в кулак, зажимая у самых корней. Панталоне шипит, матерится сквозь сжатые зубы, елозит коленями по паркету, но не сопротивляется. Гамма тянет его за волосы выше, и тот вытягивается в струнку, запрокинув голову. Взгляд у него совершенно поплывший, зрачки в полумраке расширены настолько, что видна лишь тонкая полоска лиловых радужек. Омега, до этого молча наблюдавший за происходящим, подходит ближе и берёт Панталоне за подбородок, перетягивая внимание на себя. В выражении лица — гремучая смесь из безумия клинического и безумия обожания. Он оттягивает пальцем нижнюю губу Панталоне, оголяя ряд кривоватых зубов, и щурится, проводя языком по вмиг пересохшим губам. А затем усаживается на корточки, чтобы что-то сказать, но не успевает. Панталоне с чувством плюёт ему аккурат под глаз. Гамма еле удерживает себя от смешка, плотно сжимая губы, а Омега замирает, словно слюна Регратора парализовала его опорно-двигательный аппарат. Он хлопает глазами, приоткрыв рот, и тянется к лицу, чтобы стереть мокрое пятнышко. А потом… А потом замахивается так, словно хочет выбить из Девятого всё дерьмо к чёртовой матери. «Блять, правила!» — собирается гаркнуть на него Гамма, но вовремя останавливается, потому что Омега не бьёт. Жёсткая мозолистая ладонь замирает в миллиметре от лица Панталоне, и тот вздрагивает. От испуга голова вжимается в плечи, а по загривку липкой волной пробегает табун мурашек. Он глубоко вдыхает носом, не позволяя себе закричать, а затем выдыхает со стоном. Гамма сглатывает, ощущая, как волна покалывающего тепла разливается от груди и до кончиков пальцев. Твою ж мать. Губы Омеги растягиваются в широкой улыбке — эффект достигнут. Он расслабляет руку, снимает с Панталоне очки вместе с цепочкой и откладывает на столик рядом. Заправляет за ухо выбившуюся прядку волос, оглаживает нежную кожу тыльной стороной ладони и склоняет голову, чтобы снова заглянуть в глаза. — Сдаёшься? Панталоне льнёт к руке, едва заметно притираясь щекой, и коротко кивает. — На сегодня достаточно. А потом благодарно целует костяшки и запрокидывает голову, упираясь взглядом в размытый силуэт Гаммы за спиной. — У меня есть ещё идея. — Какая же? Панталоне приподнимается на коленях и стягивает с чужой шеи простой чёрный галстук, который сегменты обычно носили на собрания, и передаёт его в руки Омеги. — Завяжите мне глаза. Сегменты переглядываются, но ни у одного из них не возникает возражений. — Ещё что-нибудь? Панталоне выдерживает паузу, задумчиво глядя куда-то в сторону. Позёрство чистой воды, ведь у него всегда есть план. Он дразнит любовников секундной паузой, разогревая их любопытство, а затем вытягивает вперёд сложенные вместе руки. — Свяжите и не развязывайте до конца. Остальное на ваше усмотрение. Ох, Лоне. Омега без промедления поднимается с места и подходит к комоду с одеждой в другом конце комнаты, пока Гамма находит края рубашки Панталоне и тянет её вверх, помогая раздеться. — Можно взять это? — Омега помахивает в воздухе пёстрым нашейным платком, который Шестьдесят Пятый когда-то привёз Регратору из Фонтейна. — Можно, — простодушно отвечает за Панталоне Сорок Пятый. Толку спрашивать — их Девятый без очков слеп, как крот, — иди уже сюда. Когда Омега оказывается рядом, всё происходит мгновенно. Шёлк опускается на запястья прохладной мягкостью — ткани достаточно много, чтобы обвить его руки в несколько слоёв, лишая возможности двинуться. А следом на лице оказывается и галстук, плотно закрывая глаза. Мир погружается в темноту, дезориентируя. Собственное дыхание кажется Панталоне слишком громким, а голос одного из супругов доносится словно из глубины. — Не туго? — Просто отлично. — Сколько пальцев показываю? Лоне фыркает от смеха, а в следующую секунду чувствует, как его подхватывают на руки и перемещают на постель, чтобы уложить спиной между чужих разведённых коленей и тут же обнять за плечи, обеспечивая долгожданный контакт кожи с кожей. Влажное дыхание жаром проходится по затылку, а губы мягко касаются самого кончика раскрасневшегося от возбуждения уха. — Привет, жемчужина. И так Панталоне безошибочно угадывает Сорок Пятого, всегда более щедрого на ласковые словечки. Омега тем временем освобождает Панталоне от брюк и присвистывает, когда под ними не оказывается белья. У Панталоне всегда есть план. Возня прекращается, и следующие пару секунд, по ощущениям Панталоне, не происходит ровным счётом ничего. — Что вы делаете там? — нетерпеливо спрашивает он. — Не молчите, я ничего не вижу. В ответ лишь шикают, убеждая, что всё хорошо и волноваться не стоит. В подтверждение на его тело одновременно отпускаются две пары рук, начиная исследование. Панталоне замирает. Слух и осязание становятся для него главными источниками информации, и сегменты движутся намеренно медленно, позволяя ему привыкнуть к новым ощущениям. Они оглаживают его грудь и живот, медленно ведут вдоль пупка к тазовым косточкам, перетекают к бёдрам, к их внутренней части и чувствительной области под коленом, лаская тонкую кожу кончиками пальцев, отчего по ягодицам пробегают мурашки. Раскрытой ладонью Гамма накрывает его ключицы, большим пальцем толкает подбородок в сторону и едва ощутимо целует в шею. Связанные руки мешаются, то и дело перекрывая доступ к телу. Они могли бы сменить положение, но Омега находит решение эффективнее и проще. Он поднимает его запястья в воздух и осторожно заводит за голову Гаммы, позволяя обнимать его шею кольцом связанных рук. — Скажи, если затекут. — Хорош… ах!.. Омега подключает ногти и царапает впалый поджатый живот, отчего Панталоне хрипло выдыхает, невольно напрягая мышцы. Омега опускается ниже и накрывает ртом один из его сосков. Обводит бусинку языком и, не отрывая рта, движется ниже, к солнечному сплетению. Он находит губами шрам от операции на лёгкие и задерживается на нём чуть дольше, расцеловывая по всей длине. Свет камина бликует на влажном следе. Внизу живота разливается тягучее смолистое удовольствие. Панталоне горячо и щекотно. И хочется большего. Он чешет ногтями затылок Гаммы и призывно вытягивает шею, тут же задерживая дыхание. Первый укус приходится точно в изгиб плеча. А затем ещё один рядом, и ещё один, и ещё. Боль вспыхивает резкой, колючей точкой, но стоит подождать всего пару секунд, и на смену ей приходит желаемое тепло, которое сквозь кожу проникает прямо в мозг, затуманивая сознание. Гамма зализывает следы и тут же втягивает раздражённую кожу, оставляя первые краснеющие кровоподтёки. Когда Омега целует созвездие родинок над пупком, Панталоне рефлекторно подаётся бёдрами вперёд, касается возбуждённым членом чужой груди и оставляет на ней влажное пятнышко предэякулята. Омега довольно скалится, горячо выдыхая в живот, опускается поцелуями ниже, целует тазовые косточки, широко лижет у самого паха и, словно издеваясь, полностью отстраняется, коротко чмокнув в колено. — Ты его сейчас сожрёшь, — говорит он, выпрямившись между разведённых ног Регратора. Привычная издёвка в голосе странным образом смешивается с искренним восхищением. А ещё — с желанием подразнить лишённого зрения Панталоне своими комментариями. — В отличие от некоторых, я хоть что-то делаю, — бросает Гамма, по-прежнему касаясь губами шеи Панталоне. Для пущего эффекта он крепче обнимает его за плечи и нарочно медленно целует в плечо. — В отличие от некоторых, ты… Панталоне прерывает его почти театрально. — Я вам не мешаю? Омега лыбится так, что на щеках проступают ненавистные ямочки. — Может, вернёмся к делу, пока я не поубивал вас о- Оу. Закончить с угрозами ему мешают покрытые смазкой пальцы, плавно скользнувшие между ягодиц. — Люблю эффектные появления, — говорит Омега, обводя подушкой сжавшееся кольцо. — А теперь расслабься, пожалуйста. Проще сказать, чем сделать. Когда первый палец проскальзывает внутрь, Панталоне сжимается вокруг почти автоматически. Он шипит и кривится под повязкой, ёрзает тазом, выискивая более комфортное положение, и морально готовится к долгим, долгим, долгим минутам растяжки, потому что Омега никуда не торопится. Его движения неспешные и выверенные, почти механические — и это плюс. Минус заключается в том, что Омега дотошный. Он легко может тягать Панталоне за волосы и шлёпать до синяков на ягодицах, вжимать лицом в матрас и оттягивать оргазм, пока Панталоне не попросит пощады, но когда дело доходит до растяжки, Омега сдерживается и осторожничает с ним, словно с хрустальной вазой. От количества добавленной смазки внизу начинает характерно хлюпать. Когда второй, а затем и третий палец движутся внутри свободно, Панталоне сам подаётся тазом навстречу, насаживаясь до самых костяшек. Омега склоняется к его животу, чтобы подразнить поцелуями, и Панталоне пользуется этим, выгибаясь навстречу, чтобы иметь возможность хоть как-то потереться изнывающим членом о его шею или грудь. Снова. И вновь неудачно. — Куда ты так спешишь, душа моя? В этот момент он проворачивает пальцы глубже и сгибает их, отчего Панталоне ломает стоном. — Тебе же нравится. — Боже, блять, хватит, — бормочет он между вдохами, — хватит меня дразнить. — Говорит человек, ради которого мне пришлось вынести дверь. Панталоне не видит его, но уверен, что Омега улыбается. Его голос низкий и ласковый, и этого достаточно, чтобы Панталоне нетерпеливо простонал ему в ответ. Но Омега действительно заканчивает свою пытку. Он вытаскивает пальцы, и оставшаяся после них пустота кажется ещё мучительнее. Сквозь стучащее в ушах сердце слышится металлический звон пряжки и шорох одежды. Гамма тем временем предательски перестаёт его целовать и лишь дышит ему в макушку, словно вступил в сговор по уничтожению Панталоне самыми изощрёнными способами. Хочется найти его губы своими, но без зрения попасть в цель почти невозможно. Панталоне тянется выше, притягивая за шею, но натыкается на скулу, и у него заканчивается терпение. — Пожалуйста… — просит он. — Пожалуйста, поцелуйте. И эта простая просьба, сказанная с нужной интонацией, творит с донельзя влюблённым Гаммой нечто невероятное. Один только звук его голоса заставляет встрепенуться что-то внутри и извернуться так, чтобы поскорее найти губы Регратора своими и втянуть его в долгий, опьяняющий поцелуй. Первый за вечер. Он мягко проводит языком по приоткрытым губами, осторожно засасывает нижнюю, отстраняется и целует снова. Панталоне стонет, шумно выдыхая через нос, а потом разрывает поцелуй, чтобы развернуться в другую сторону и тут же встретиться с губами второго сегмента. Омега целует иначе. Он врывается в поцелуй, как торнадо, не пытаясь быть нежным. Грубо сминает губы, придерживая за щёку, целует жадно, будто до этого они не виделись целый месяц и не увидятся ещё столько же. Широко раскрывает рот, толкается языком внутрь, покрывая своей слюной всё вокруг, и от этого контраста между супругами Панталоне накрывает невыносимой нежностью к обоим сразу. На секунду, когда дыхание ещё не успевает восстановиться, он позволяет себе представить, как они смотрелись бы вместе, если бы он смог уломать их поцеловаться в качестве эксперимента. Такие разные и одновременно с этим почти неотличимые визуально, грубые и нежные, оба невыносимо привлекательные. Возможно, они бы поубивали друг друга сразу после этого, но одна только мысль о том, чтобы увидеть их вместе, скручивала низ живота нестерпимым жаром. И это последнее, о чём он может подумать, потому что Омега наконец-то берётся за дело и входит в его задницу одним плавным и чётким движением. Забрасывает ногу Регратора себе на плечо, придвигается ближе, опирается свободной рукой на матрас и сгибает колено так, что начинает тянуть связки, но это уже не имеет значения. Ничего не имеет значения, потому что он наконец начинает двигаться. Он толкается в том темпе, который нужен. С амплитудой, которую Панталоне любил больше всего. Сегменты знают его как облупленного, знают, где надавить и как погладить, чтобы доставить максимум удовольствия, и Панталоне с ними задыхается. Выгибается, упираясь пяткой в матрас, сжимает волосы на затылке Сорок Пятого, цепляется за спинку кровати и стонет, стонет, стонет наконец во весь свой прекрасный голос. Гамме хочется застонать в ответ. Хочется прикоснуться к себе, притереться к чужой спине, в конце концов — хотя бы расстегнуть штаны. Член стоит уже пару десятков минут, и с каждым толчком Омеги Панталоне безжалостно проезжается по его промежности своей спиной. Их общий жар перетекает в Гамму, словно электрический ток. Стимуляция через жёсткую ткань слишком грубая, почти болезненная и абсолютно точно недостаточная, а вид распятого между ними и до безумия красивого сейчас Регратора делает только хуже. Казалось бы, Гамма знает его вдоль и поперёк, снаружи и изнутри, а всё равно не может оторвать глаз. От вздымающейся молочно-белой грудной клетки, от сильных бёдер, сжатых в загорелых руках… Морозное небо Снежной посреди сумерского пекла. Загнанный, сдавленный стон Панталоне вырывает Гамму из транса: — Сильнее, прошу, сильнее. Я не рассыплюсь. «Рассыплется», — самодовольно думает Омега. Распадётся на атомы, а потом соберёт себя заново и вернётся, чтобы просить ещё, зная, что они не смогут ему отказать. Но это позже. Сейчас Омега лишь ускоряет темп и поддерживает Панталоне за талию, не позволяя отдалиться ни на сантиметр, жадно впитывая каждую реакцию, как в первый раз. Когда низ живота скручивает горячим узлом, а удовольствие почти достигает пика, он запрокидывает голову и толкается жёстче. Стонет гортанно, от диафрагмы до горла и, судя по звукам, вылетающим из Панталоне, бьёт прямо в простату. Реакции Панталоне явные, открытые, легко читаемые, постель — единственное место, где он позволяет себе быть таким — и это всем играет на руку. В нужный момент Гамма обхватывает его член ладонью и подстраивает движения под заданный ритм, приближая оргазм. — Куда ты хочешь? Омега — джентльмен. — На меня, куда угодно на меня… Они достигают разрядки почти одновременно. Панталоне — весь сжимаясь и дрожа, дёргаясь так сильно, что едва не ударяется макушкой о подбородок Гаммы. Омега — с быстрыми поверхностными стонами, помогая себе рукой и изливаясь следом, капая на живот и грудь. Бусинка пота стекает вниз по его вискам, а на простыне под коленями проступают влажные от испарины пятна. Омега не может налюбоваться. Гамма больше не может терпеть. Тридцать Пятый шлёпает Панталоне по бедру и целует в колено, прежде чем снять его ногу со своего плеча и слезть с кровати на ватных от оргазма ногах. Гамма помогает Панталоне опустить руки и разминает уставшие предплечья, попутно целуя в щёку. — Не скучайте тут без меня, — сыто тянет Омега, неторопливо двигаясь к ванной, — скоро вернусь. — Не уходи, — почти хнычет Панталоне и вслепую вытягивая руки вперёд. — Пожалуйста. Побудь ещё. Омега шагает обратно к кровати и целомудренно целует в вспотевший лоб, приглаживая растрепавшиеся волосы. — Обязательно побуду, сокровище, обещаю, — шепчет он, соединяя их лбы. — Дай мне пару минут. Гамма позаботиться о тебе, пока меня нет. Словно в подтверждение этих слов, Сорок Пятый вылезает из-под Панталоне и перемещает его на кровати. Лоне мягкий, почти тряпичный, податливый к любому прикосновению. Гамма располагает его поперёк кровати, подкладывает под шею подушку и стягивает надоевшие брюки вместе с бельём, оставляя их болтаться на бёдрах. Усаживается у его головы, оглаживает раскрасневшиеся скулы и сминает припухшие губы большим пальцем. Панталоне прислушивается и выжидает. Макушка свисает вниз, растягивая и удлиняя шею, сплошь усеянную синяками и полумесяцами зубов. Скрыть такие узоры будет проблематично даже под воротом самой высокой водолазки, но Панталоне справится. У Панталоне много потрясающих талантов. Скрывать засосы. Играть на скрипке. Улыбаться людям из казначейства, как будто ему не хочется их убить. Расслаблять глотку. Открывать рот. Прятать зубы и брать до половины одним плавным движением, тут же втягивая щёки. И последнее оба сегмента ценят в нём особенно сильно. Мучать его и толкаться во всю длину Гамма считает вредительством — вряд ли у обоих сейчас есть на это силы, поэтому он просто остаётся внутри, ощущая влагу и жар, пока Панталоне дышит через нос и ласкает языком солоноватую от проступившей смазки головку. — Ты потрясающий… — срываясь на выдохе, еле слышно шепчет Гамма. От долгого ожидания чувствительность стала просто невыносимой. — Ты потрясающий. Ты так хорошо справляешься… Панталоне в ответ мычит, посылая вибрацию, от которой Гамме хочется заскулить. Омега, как и обещал, возвращается в комнату с графином воды и полотенцами в руках. Оставляет всё это на столике, садится рядом с Регратором, успокаивающе проводит ладонью по его бедру, обозначая своё присутствие, а потом вытягивает руку и переплетает их пальцы. Гамме не требуется много времени — достаточно одного вида, открывающегося под ним. Еще несколько движений, и он отстраняется, тут же перехватывая член ладонью и надрачивая, срываясь на блаженный стон. Белесые капли падают на горячие щёки, шею и грудь Панталоне, смешиваясь со спермой Омеги — редкий извращённый подарок, но именно такие их Панталоне ценил больше всего. Омега тут же развязывает его руки, обозначая окончание сегодняшнего веселья, и заботливо растирает покрасневшую кожу. Гамма, немного придя в себя, стягивает галстук с его глаз и наклоняется, чтобы поцеловать. — Ты как? Даже тусклый свет камина после полного блэкаута кажется Панталоне слишком ярким. Чувствительные глаза слезятся, ему требуется время, чтобы сфокусироваться в одной точке, он долго моргает, прогоняя рябь, и наконец поднимает два пальца вверх. — Всё отлично. А вы? «Порядок», — в голос отвечают сегменты. — Хочешь в душ? Панталоне мотает головой, утирает губы тельной стороной ладони и прячет лицо в изгибе локтя. Двигаться совершенно не хочется. Покидать своих партнёров — тоже. Они помогают ему поудобнее устроиться на подушках и вручают стакан воды — первые глотки неприятно скребут по горлу, спускаясь ниже приятной свежестью. Омега смачивает край полотенца в кувшине и осторожно вытирает ему лицо и живот, затем берёт ещё два полотенца — для Сорок Пятого и себя, и они вместе приводят себя в порядок. Когда с гигиеной покончено, Лоне вытягивается, словно кошка, хрустит позвонками и хлопает по матрасу по обе стороны от себя. — Идите ко мне. Сегменты ложатся рядом, тут же переплетая их с Панталоне конечности, зажимая его как в печке. Одеяло приятным грузом ложится сверху, окончательно припечатывая к матрасу — тепло и лениво. — Не знаю, как вы, — бормочет Омега, — а я абсолютно вымотан. Одна рука обнимает Панталоне через живот. Второй он трёт лицо и давит на закрытые веки до белых мушек. — Непривычно слышать это от тебя, — подкалывает Гамма, за что получает от Панталоне безобидный шлепок по руке. — Всё точно в порядке? Сегодня было, ну… не чересчур? Голос Панталоне тихий и заботливый. Его пальцы лениво перебирают голубые прядки, приятно массируя кожу головы. Омега фыркает и отмахивается, а потом заявляет, как будто хвастается. В первую очередь, перед Гаммой. — Ты бил меня и сильнее. Ей богу, лучше б молчал. — Я в порядке, Фео, правда. Если бы это перестало быть мне в удовольствие, я бы остановил тебя, ты же знаешь. Знает. А еще он знает, что Омега реже всех использует своё стоп-слово, даже когда ситуация накаляется, и поэтому беседы после экшна с ним всегда выходят чуть дольше. Панталоне разворачивается на кровати, берёт его лицо в свои ладони и несколько секунд просто рассматривает, словно ищет за его показушной уверенностью второе дно. А после соединяет их лбы, прикрывает глаза и шепчет на грани слышимости: — Спасибо тебе. Я… — И я тебя люблю, — наперёд отвечает Омега, беззвучно посмеиваясь. Ответная улыбка не заставляет себя ждать. — Отдыхай, птица, — Панталоне целует Омегу в уголок губ, а потом ещё — в лоб, как обычно делал это перед сном, и Омега послушно плюхается обратно на подушку, стекает вниз по кровати и тут же закрывает глаза. — Только не трахайтесь там без меня. Я посмотреть хочу. — Да твою же ж мать, спи уже, — раздражённо цокает Гамма и закатывает глаза, отчего Панталоне смеётся. Он последний раз гладит Омегу по голове и переворачивается на другой бок, поудобнее устраиваясь у Гаммы на плече. — Стесняюсь спросить, что ты сделал, чтобы так его умотать. Омега на другом конце кровати, кажется, мгновенно провалился в сон, ещё минута — и захрапит, поэтому оба переходят на шёпот. Панталоне отводит глаза, загадочно улыбаясь уголками губ, и признаётся почти смущённо, словно его вообще можно было чем-то смутить: — Ничего из того, что ему не понравилось бы. Но правда хорошо поработал сегодня. И ты тоже. Знаешь все мои слабости и бессовестно используешь их против меня! Он легонько бодает Гамму в плечо, вызывая у того искренний добрый смешок. — Сочту за комплимент. Голова Панталоне привычно опускается Гамме на грудь. Тот обнимает его через одеяло, опускает подбородок на тёмную макушку и прикрывает глаза. За окном завывает ветер, в камине негромко потрескивают поленья, отбрасывая на стены рыжеватые блики. Омега и правда отрубается, тихонько посапывая через приоткрытый рот… Когда Гамма подаёт голос, Панталоне почти засыпает: — Феофан? — М-м? — сонно отзывает он, не открывая глаз. — Можно спросить тебя кое о чём? — Что такое? Панталоне приподнимается на локте, чтобы они снова могли видеть лица друг друга. Сонливость никуда не исчезает, но взгляд становится внимательным. Гамма замолкает на секунду, подбирая слова. — Меня терзает любопытство. — Продолжай. — Почему тебе нравится это? То, что вы делаете с Омегой. Не пойми меня неправильно. Я не осуждаю вас и никогда не буду. Искренне хочу понять, почему. Он ожидает, что Панталоне, как минимум, насупится — сейчас было явно не лучшее время для глубоких разговоров и исследований чужих перверсий, но он даже отдалённо не выглядел удивлённым. — Потому что это насилие, которое я могу контролировать, — пожимает он плечами после недолгой паузы, — и человек, которому я доверяю. Вот и всё, наверное. Он хочет сказать что-то ещё, но не говорит. Гамма смотрит в ответ, переваривая услышанное. Складывает это с тем, что знает о Панталоне, заставляя шестерёнки крутиться. В памяти ярко вспыхивают воспоминания о том дне, когда Оригинал впервые нашёл его, и события через две недели после этого, когда Панталоне, глядя на него, как загнанное животное, нехотя рассказал, что именно произошло. Всё это, складываясь вместе, вдруг озаряет Гамму, делая предпочтения Панталоне до смешного закономерными. А ещё совсем немного, до безумия трогательными, зная, сколько доверия ему нужно было взрастить в себе, чтобы просто заговорить об этом. — И как я сам не додумался!.. Панталоне прикрывает рот длинными тонкими пальцами, скрывая неловкий смешок. — Всё в порядке. Омеге тоже пришлось всё это объяснять. — Правда? — А ты думаешь, он мысли читает? Гамма задумчиво пожимает плечами. Между Омегой и Феофаном всегда было что-то особенное, и Гамма не мог исключить варианта, при котором они транслируют свои мысли прямиком в головы друг друга, минуя такие рудиментарные человеческие структуры как речевой аппарат или слух. По крайней мере, он не мог утверждать, что этого никогда не могло произойти в реальности. — Мы обсуждали всё это, и ни один день, если тебе интересно, — продолжает он, а потом оживляется. — А когда он окончательно понял меня, мы подписали контракт. — Серьёзно? — Ага. Наши желания, ограничения, табу и стоп-слова, всевозможные сценарии и способы выхода из них, если что-то пойдёт не так. В общем, всё, чтобы не приходилось гадать в процессе. Да и вообще, — добавляет он лукаво, — о ком тебе и стоит беспокоиться, так это об Омеге. Из нас двоих ему прилетает куда больнее и чаще. — И почему я не удивлён… Комната наполняется беззвучным смехом, а вместе с ним улетучивается и липкое беспокойство, возникавшее каждый раз, когда Гамма задумывался об их экшнах. Он доверял Панталоне, более того — он доверял Омеге. Но своими ушами услышать, что между ними всё действительно было под контролем, осознанно и безопасно, оказалось для Гаммы даже важнее, чем он мог предполагать. Они снова замолкают, но взгляд Панталоне никуда не исчезает. Он перебирает пальцы Гаммы в своих руках, лениво поглаживая сухую кожу на костяшках, и смотрит так пристально, что от этого становится неловко. — Что? — в конце концов не выдерживает Гамма. — Ничего, — мотает головой Панталоне, а потом касается его лица и проводит кончиками пальцев по переносице. — У тебя веснушки. Красивые. Гамма фыркает, маскируя своё смущение: — Ты красивый. И нет у меня никаких веснушек! — Всегда были. Хочется привычно поворчать, но Лоне накрывает его губы пальцем, не давая сказать и слова, а потом придвигается ближе и целует, долго и бережно, скользя языком по губам, приоткрывая рот и пропуская внутрь. Отстранившись, легко касается губами кончика носа, а затем, желая доказать собственную правоту, целует в эти самые веснушки на щеках и скулах. — Выпустишь меня? С этими словами он перебрасывает через Гамму ногу, седлая его на мгновение, а потом слезает с кровати и подходит к небольшому письменному столу. — Душа моя. Там пурга. Панталоне лишь хмыкает. Цепляет на нос очки, выуживает сигарету из портсигара, привычным движением зажимает фильтр между губ и возвращается к кровати, чтобы забрать одеяло. — Я знаю. Но за пять минут ничего страшного не случится. — Нет, подожди. Гамма тоже поднимается с постели, забирает то самое одеяло, закутывается в него как в кокон и исчезает в коридоре. Через минуту возвращается с пальто в руках и накрывает им обнаженные костлявые плечи. Лоне чувствует запах Сорок Пятого на воротнике и укутывается основательнее. Перекладывает сигарету и спички в карман, делает шаг вперед и целует Гамму в губы, бережно поддерживая за затылок. «Спасибо». — Не забудь принять таблетки и зубы почистить. — «А то мне потом дышать нечем», — растягивая слова, пародирует его извечное возмущение Панталоне, — плавали, знаем. Панталоне влезает в тонкие, абсолютно не подходящие климату тапочки и оборачивается у самых дверей, прежде чем выйти на хрустящий снег. — Я люблю тебя. — И я тебя, сокровище. Иди уже.