И пусть захлопнется клетка

Кровать оказывается теснее, чем он думал. Потому все острые локти, колени, даже плечи Аластора он ощущает прекрасно. И если бы задумался об этом раньше, до того, как заснуть, наверняка не сомкнул бы ночью глаз. Поразительный феномен — тот факт, что Винсенту удалось вообще заснуть и даже прекрасно выспаться. Но едва он открывает глаза, как сердце уже колотится так, что впору посмеяться над самим собой. От ситуации вообще несет душком низкосортного юмора, как от похабных шуток, которые отпускал балбес Джек из ночного выпуска новостей. Там обязательно было бы что-нибудь про карьерный рост через постель.  Но вот же он, Аластор, действительно лежит в его койке. Спит, как безобидный младенец! И Винсент, которому плевать на все и всех, кроме собственного карьерного роста, боится дышать полной грудью, чтобы его не разбудить. Что тогда? Сбежит, сверкая пятками? Нет уж, этот мудак будет держать лицо, но к его острому языку Винсент пока совершенно не готов, потому пусть лучше спит.  Сердце колотится даже слишком сильно — то самое черствое сердце себялюбивого человека, которому нужно только вверх, чтобы посмотреть на всех с недостижимой для других вершины. Потому что жадные руки тянутся если и не приобнять за плечи, то хотя бы смахнуть каштановую прядь с его глаз, чтобы не мешала рассматривать лицо. Винсент впервые видит его так близко. И в груди стыдливой тишиной накатывает дурацкая, ничем не объясняемая радость, от которой кружится голова и губы сами растягиваются в улыбке.  Ночью Винсент не думал, а что будет потом. Возможно, впервые за долгое время вообще не думал. Обаяние и умение обхаживать других у него, конечно же, были, но применял он их обычно в другом контексте.  И хоть в себе Винсент не сомневался, он совсем не ждал, что совершить такое со знаменитым радиоведущим и дичайше раздражающим конкурентом окажется так просто. Аластор дразнил его своей непревзойденной гениальностью, популярностью и силой влияния на аудиторию. И это он намекал, что при желании способен подчинить волю кого угодно. Дошло до того, что даже сам его голос, стоило ему появиться в эфире, начал звучать для Винсента как насмешка. Как красная тряпка на быка — отмечал Джек, за что попал в список Винсента на устранение, заняв там одну из ближайших позиций в очереди.  Это не могло не задевать, как и не могло не вызвать желание подчинить, превзойти, доходчиво указать ведущему, где его место. Заставить восхищаться! Но пока не устранить, для этого нужно время. Так он думал, когда назначал встречу Аластору и даже когда тот ее принял и действительно приехал.  Решение изменилось чуть позже, и он даже не сразу это осознал.  Его поведение. Жуткий, раздражающий, как и в эфире, но забавный парень. Его идеи. Чудаковатые, но в них все же что-то было.  Его цели. А ведь они так хорошо сочетались с планами самого Винсента!  Наверное, ни разу Винсент не уделял никому так много концентрированного внимания и тщательно подобранного, взвешенного обаяния, настолько выверенного, что к вечеру ощущалась усталость. “Да зачем я это делаю?!” — бесился он, но потом сам же дал себе ответ. “Все просто. Хочу его трахнуть”.  И это было так глупо, так неуместно для него и так приземленно, что тогда он рассмеялся.  “Конечно, потому что хочу утереть ему нос и присвоить его силу и влияние!” …и вот он здесь. Аластор все же просыпается, ворочается, снова ткнув локтем Винсента под ребра, и тот сжимает зубы, чтобы не ухнуть. — О, так ты уже не спишь, — после сна его голос очаровательно хриплый, и злость из-за неудобств тут же улетучивается. — Спал, но… утро, а тут тесно, сам видишь…. — Винсент чуть отодвигается, чтобы Алстору не было неудобно.  Тот разваливается на кровати так, что приходится буквально упереться голой спиной о стену. А утреннее солнце красиво вплетает золото в каштановые волосы.  — Ты такой энергичный с утра, ma cherie! — Аластор оживленно улыбается и тянет руку, чтобы легонько коснуться кончиками пальцев его щеки.  И этого достаточно, чтобы реальность снова вспыхнула розовыми разводами и дурацкими желаниями.  — Д-да, я просто думаю, какой кофе бы тебе сделать…  — Крепкий, с цикорием и корицей. Сахара не нужно, а вот сливки обязательно.  — У тебя чудесный вкус… Аластор тепло ему улыбается, а потом сбрасывает одеяло, чтобы подняться, сесть, потянуться. И Винсент, застыв на кровати, любуется его загорелой спиной в веснушках. И надо бы что-то сказать, держать лицо — все еще обязательная опция, но пока, временно, можно же ненадолго расслабиться.  Чудесное утро плавно перетекает в такой же день. И каждый час ощущается как пик свидания, когда нужно не сбавлять обороты, а обхаживать, развлекать, нра-вить-ся. В себе Винсент уверен, какие только красотки не называли его верхом мечтаний…  Вот только тот, кому он уделяет все свое внимание, как будто бы считает это абсолютной нормой. Принимает ухаживания, смеется, рассказывает что-то из своей практики радиоведущего, упоминает жару и влажность Луизианы, куда ему возвращаться уже послезавтра. А Винсент слушает, кивает, вклинивается изредка со своими рассказами, но быстро смолкает, если видит, что Аластору не интересно.  Они гуляют по улицам, заглядывают в кофейню, на телекомпанию, где работает Винсент и где он в особенно выгодном свете может продемонстрировать свои умения. И настроение скачет, как пальцы музыканта по клавишам рояля в ресторане, куда они заглядывают перед тем, как отправиться обратно домой к Винсенту.  “Я ему нравлюсь? Нравился с самого начала? Я же ничего такого не планировал. Мы будем вместе работать?” Стыдливое напоминание совести о том, что вообще-то с планами самого Винсента наличие коллеги и любовника из другого города как-то не вяжется, он игнорирует, а потом отмахивается от него. Потом, сперва поймать и присвоить вот это радостное, непривычно блестящее, горящее в груди и заставляющее сердце колотиться.  “Я могу стать его партнером. Могу его контролировать. Он уже мой!” А улыбка человека за столиком напротив такая спокойная,что уверенность медленно истончается, как будто они вдруг обменялись ролями.  Тогда почему он сейчас так доволен?  Инстинкты охотника, готового поднять ружье на самую крупную дичь в лесу, а с ними и задор хищника, и искреннюю радость от обладания тем, кого безумно хотелось, вдруг притупляет странное, пока непонятное чувство. Оно холодком оседает в животе, наполняя едва сформировавшейся тревогой. Улыбка еще держится на губах Винсента, пока он смотрит в глаза Аластора, но потом медленно и безвозвратно уплывает.  Всего на миг он действительно это ощущает — будто это он сам угодил в умело расставленные сети, добровольно и радостно ступая туда, где последний шаг станет роковым. Такое знакомое чувство! Только Винсент всегда ощущал его с обратной стороны. Он всегда был хищником сам!  — Что-то не так, ma cherie? — Аластор промокает губы салфеткой, и на миг мерещится тень, какой быть не могло.  Словно… словно у него были большие оленьи уши. Глупости же!  А слова звучали… как последний шанс развернуться.  Кажется, где-то слышно треск. Что-то, похожее на настраивание радиоприемника на нужную волну. Может быть, кто-то в ресторане…  Поверх его руки опускается узенькая смуглая ладонь. Прохладная. И Винсент поднимает глаза.  — Если нездоровится, я могу уехать в отель. Помнишь же, что я снял там номер, но так им и не воспользовался? — продолжает Аластор. Только тут Винсент прогоняет наваждение. Руку поверх своей он хватает и удерживает, переплетая пальцы. Точно так же хватается и за мысль, неожиданно яркую, сочную, как спелый персик — если в их истории окажется перчинка охоты, опасности и соперничества, будет еще интереснее. Будет острее, слаще, двусмысленнее… никогда не надоест. Разве нет? — Кто же тебя теперь отпустит? — Винсент выдает одну из самых блестящих своих улыбок, и, кажется, Аластора она устраивает. Тени за их спинами ликующе пляшут. Дверца захлопывается, но ни один не пытается сбежать.  — Ну вот и славно, — Аластор наконец довольно улыбается.