Искренность — это красиво

      Палец водил по экрану телефона, прокручивал ленту блюд. Игравшее в наушниках видео немного мешало и раздражало, но Вова уже привык ко временной многозадачности.       — А? Да смотрю я, смотрю. Просто жрать пиздец хочу, уж извините, — он поднял глаза на чат.       «Да ты пиздишь»       — «Да ты пиздишь». Чё? Кто там такой смелый гавкает? Модеры, в мут его на минутку, чтоб меньше рот открывал, — Вова расплылся в злорадной улыбке, но вскоре опять опустил глаза в телефон. Идеи по поводу ужина в голову так и не приходили, и оттого продолжавший болтать на фоне ютубер начинал уже откровенно бесить. Ещё башка уже болела от шести часов стрима… Братишкин не выдержал и всё-таки остановил ролик.       «Ахахввхахэв гг»       «Сдался»       «Паузишкин в деле»       Он проигнорировал чат.       — Алина? Алина, Алин!       Он вынул один наушник. Через время в коридоре послышались звуки шагов, и девушка вошла в комнату. Она была в пижаме и выглядела сонной: Вова только что выдернул её из кровати.       — О, ты спала уже что-ли? Сорян, — он откинулся на спинку стула, бросив телефон на стол.       — Да, спала.       — Ты есть будешь?       — В смысле?       — В смысле мне доставку на тебя заказывать?       — Вов, — она оперлась о дверной косяк, устало посмотрела на него, как на идиота, — уже второй час. Доставка не ездит. Заканчивай, пожалуйста, и пойдём спать.       Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл её слов.       — А блядь. Бля-я-я… — разочарование так и лилось из его рта. Он медленно поднял руки и затем его накрыл фейспалм. — Я долбоёб! …А чё мне жрать теперь?       — В морозилке, кажется, оставалось полпачки пельменей. Их доешь. Всё, не шуми, пожалуйста. Я иду спать, — Алина развернулась и закрыла за собой дверь.       Вова повернулся к мониторам. Стрим, очевидно, всё ещё шёл. Он набрал воздуха.       — Так, пацаны, досмотрим уже этого чела и расходимся. Поздно уже, такая малышня как вы должна блюсти режим сна.       Примерно тридцать минут спустя он, наскоро попрощавшись с чатом, вырубил стрим.       — Фух, наконец-то еда, — Вова встал со стула и потянулся. Старость не радость: от долгих стримов у него начинали затекать ноги. — Говорила ж мне бабка: движение — жизнь, ёпта!       Кухня встретила его тьмой, пересекать которую осмеливался только жёлтый фонарный свет. Он понимал, что включить верхний свет было равно ослеплению себя, но выбора не было. Смаргивая слёзы, накатившие с непривычки, Вова сел на табуретку, вдруг поняв: во-первых, он не хочет есть один; во-вторых, он слишком выдохся, чтобы что-то готовить. Решение очевидно: звонок другу! Но кому?       — Какой дебил ещё не спит и при этом даст похавать?... О, — он поднял глаза на верхние полки кухни, где одна почему-то была открытой, — Илюха.       Журнал вызовов уже сиял на экране. Большой палец быстро нашёл нужный контакт. Гудки.       — Але, Илюха, — специально игриво, шутки ради он сказал слово через «е».       — Ты совсем свихнулся, дед? — Мазеллов недовольно пробурчал в трубку. — Вов, ты время видел? Хули звонишь?       — А ты чё злой такой? Я ж знаю, что ты не спишь, придурок.       — Ха, — по голосу Ильи Семенюк понял, что тот лыбился. — Сталкер ебучий.       — Ага, делать мне нечего, как за тобой следить, — Вова поднял одну ногу на стул и прислонился затылком к стене. — Короче, слушай, я только стрим закончил и жрать хочу пиздец просто. Дай я к тебе приеду. У тебя ж есть чё похавать?       За этими словами последовала неловкая пауза.       — Ну так чё?       — …Вов, я не буду готовить тебе жрать. Я не твоя девушка, — последняя фраза прозвучала как-то резко, но Братишкин не придал этому значения.       — Ну и что, блядь? Предлагаешь мне с голоду подохнуть?       — Нет, предлагаю тебе собрать жопу в кулак и решиться на нежное прикосновение к кастрюле.       — Ой блядь, нахуй иди. Я всё равно еду, — Вова встал из-за стола и пошёл обратно в комнату, менять штаны на другие, потеплее.       — Знай, пидорас: я тебя не жду!       Вопреки своим словам, Мазеллов открыл дверь быстрее, чем Семенюк успел закончить стучать. Плотная и тяжёлая, она отворилась, и Вова ступил внутрь квартиры, предварительно протерев подошву кроссовок о коврик у двери, на котором красовалось пресловутое «Welcome», витиеватое, нежное. Сразу видно, что владелец — человек сентиментальный.       Кроссовки всё равно оставили следы на коврике уже в коридоре, чем неприятно укололи Вовино сердце. Не хотел же свинячить, блин.       — Блин, прости, Илюх, — виновато выдохнул он, повесив куртку на вешалку, а кроссовки пнув в сторону, к обувнице, лишь бы проходу не мешали.       — Да ничего, коврик для такого здесь и лежит, — Коряков пожал плечами и махнул рукой. Снисходительная улыбка проявилась на его устах. — Ладно, почапали на кухню. А, только руки помой сначала, — он кивнул в направлении ванной, и Вова промычал в ответ, отправляясь туда.       Илья ушёл. Сквозь шум воды Вова услышал, как пиликает микроволновка и гудит холодильник. Он взял мыло, вспенил его на ладонях, размазал между пальцами… отчего-то руки захотелось помыть очень тщательно, чтобы даже его мать не придралась. Он будто решил намыть руки за все те разы из детства, когда обманывал родителей, просто сполоснув их по-быстрому, ведь «они же не узнают», а потом получаяя пиздюли за то, что сам на себе разводит микробов и заражается глистами, нарочно позоря отца и мать. Вода смыла пену, и на руках осталось только ощущение излишне сухой кожи. Тогда он взял маленькое полотенце и вытерся быстро, но качественно, не оставив на ладонях и капли. Удовлетворённый результатом труда, Вова вышел и направился на кухню. По пути увидел приоткрытую дверь в рабочий, так сказать, кабинет Маза. Не сдержался. Заглянул.       Внутри царил хаос — творческий беспорядок, как называл его сам Илья. Постель незаправлена и взбита так, что одеяло ютилось одним комком где-то слева, а простынь задралась на угол. На стримерском столе грустно повернулись друг к другу мониторы, видимо, пытаясь скрасить своё одиночество; на одной колонке кучка разномастных фантиков от конфет, а на другой — обрывки цветных стикеров и колпачок от ручки; на тумбе справа — покрытый трёхмесячной пылью системник; сам стол был захламлён банками от энергетиков, корочкой для линз, железным органайзером с десятком карадашей и ручек всех цветов и мастей, электронкой, тарелкой с бутербродом, поедание коего прервалось на половине, и кружкой рядом, вероятно, с кофе. Но самое главное — бумажки. Бумажки-бумажки-бумажки — куда ни плюнь, везде валялись они: на стримерском столе, на творческом столе, под ними, парочка у штор, ещё одна возлежала у кровати. Мусорка была забита ими же до самых краёв. Челюсть Вовы опустилась мигом.       — Вот это творческий человек… Жесть, — он прикрыл дверь и обернулся, — Илюша, а ты вообще спал?       — А что, не видно? Естественно нет.       Ну не мог Мазеллов не огрызнуться. Семенюк хмыкнул и вынырнул из-за угла. Илья стоял спиной к раковине, опираясь на её бортик ладонями и поясницей. Ночной свет, который можно было включить над плитой, горел как-то сверху слева над плечом, за ним, и оттого желтил его волосы и кожу, нейтрализуя холод его внешности. Вова поджал губы.       — Лезть в чужое личное пространство некрасиво, Вов.       — Ну, извини, любопытство накрыло, — почесывая макушку, Братишкин сел за стол. Потом потянулся, от души зевнул, громко так и открыто, и наконец подпёр голову левой рукой.       Илья внимательно, даже будто бы пристально наблюдал за этим каскадом движений, сложил руки на груди. Казалось, он хотел что-то сказать, но оборвал даже свою мысль. Повернулся к электрическому чайнику, который щёлкнул рычажком, оповещая их обоих об окончании работы, снял его с подставки, начал разливать кипяток в кружки.       — Мне чёрный, если есть.        Вова ответил на ещё даже не заданный вопрос. Сердце Ильи что-то кольнуло. Звякнула микроволновка, и Вова без слов поднялся. Вынул содержимое.       — О, пицца! Нормас, с голодухи не помрём. Прикинь вообще, какая тупая смерть: в двадцать первом веке умереть от голода?       — Ага, — хмыкнул Илья, — но африканские дети с тобой не согласятся.       — Ну ты сравнил. Я-то в общем говорил, в среднем по палате, так сказать, а ты мне тут про африканских детей.       — Они вообще-то тоже в нашем мире живут.       — Ой бля, хуй с тобой. Не врубаешься ты. Пожрём сейчас и иди спать.       Илья только сел на табуретку рядом, но вдруг замер. Эти слова прозвучали так по-родному, по-домашнему, по-дружески, принимающе… На душе заскребли кошки. И не просто заскребли, а прямо задербанили бедную трудолюбивую мышцу, безжалостно отрывая куски плоти, дырявя её, словно максимально жестоко штурмовали крепость, заставляя его разум сдать её без сопротивления.       Искренность это красиво, да, Илья?       Ладони сжались в кулак. Задрожали. Он сглотнул, но ком в горле, казалось, только вырос. В животе словно что-то свело, больно так, тянуще, призывно. Илья всё-таки смог положить руки на стол, но они сами сцепились в замок; он начал нервно перетирать большими пальцами. Паника, паника, паника!       — Илья-я? Ау, — недоумённо протянули рядом.       Илья очнулся и моментально вперил взгляд в гостя. Вова смотрел с прищуром, нахмурившись, раздумывая, что с ним такое и стоит ли его об этом спрашивать. Илюша избавил его от данной дилеммы.       — Вов, я буду краток, — сглотнул и вдохнул. — Мне сейчас очень-очень напряжно, но я постараюсь изложить всё, как есть. Ты только послушай, — Семенюк уже открыл было рот для ответа, но Илья поднял ладонь в останавливающем жесте. — Нет, пожалуйста, не говори ничего. Мне… так будет проще. Ладно? — тот кивнул. — Спасибо. Спасибо… Итак. Я, знаешь, всегда говорю, что искренность это красиво, да? Ну так вот, я, честно, кривлю душой в последний год. Немало так времени прошло, да. Блядь, говорил: «Буду краток», а теперь сижу, распинаюсь, воду лью. Сука! Нет, молчи, Вов, не говори ничего, я тебя умоляю.       Голос Ильи поднялся в громкости и сорвался истерично. Братишкин уже очень хотел что-то да сказать, поддержать, успокоить друга, но ведь пообещал уже молчать. Он выдохнул и мелко кивнул сразу раза три-четыре, подтверждая, что Мазеллов может продолжать, а у самого вспотели ладони. Он нутром чуял, что тот так долго ищет слова далеко не просто так, и что его ожидает натуральный пиздец. В напряжении он начал прикусывать нижнюю губу изнутри, слегка даже стесывая нежный покров.       — Короче! Я всю эту хуйню веду… Ты мне нравишься, Вов. Я тебя люблю, блядь. Не как друга или кореша, а прям по-настоящему, блядь, вот как… Ай, да забей. Ты понял, — Илья вскочил из-за стола, подняв руки вверх, а его табуретка с опасным заносом отъехала в сторону, почти повалившись на ламинат. — Всё, пиздец приехал. Дошутились про пидоров и поцелуйчики, да, Вов?       А Вова в невменозе. В эти двадцать секунд он познал чистейший, ярчайший ахуй, и наконец понял, зачем предки в древней матушке-Руси придумали это слово. В голове стало абсолютно пусто. Глобальный вайп случился, сервера рубанули. Он пялил в стол, тупо провожая взглядом линии на древесине, и дышал настолько поверхностно, что будто и не дышал вовсе. Его рот открылся, и вот-вот должна была пойти речь, прорезаться слова, но не вышло ни единого звука. Илью пожирали стыд и ненависть к себе.       — Да, Вов, я хуесос ебаный. У меня к тебе чувства, когда у тебя уже давненько есть любящая девушка, и у вас вообще всё хорошо. Я знаю, что я тут совершенно не к месту. Я всё испортил, сука! Я еблан, я знаю, знаю, но я не могу больше молчать! Как я могу тебя обманывать дальше? Я, получается, и тебе напиздел, и Максу с Тохой и Денисом напиздел, и чату напиздел, и другим знакомым, например, напиздел. Пиздабол ебучий! — активные жесты вроде всплескивания руками сошли на нет. Илья оперся на холодильник, стоявший за его спиной, пытаясь хоть где найти опору, потому что иначе он свалился бы в бессознанку от переизбытка эмоций прямо в моменте. Его уже настиг тик в виде постоянного панического моргания и облизывания губ.       Вова поднял взгляд на Илью. Прижатый собственной совестью к холодильнику, напуганный, на грани истерики. «Чего, блядь? Ах ты хуесос блядь, пиздабол, пидрила, нахуй! Какого хуя ты мне щас сказал вообще?! Ты меня пранкуешь что-ли? Не смешно нихуя, вот абсолютно не смешно. Что тут вообще происходит? А мне что сказать? Спасибо за правду, блядь? А за что тебя благодарить, Илюша? За люб… чувства твои высокие, простите? Чё делать?…Ладно, нельзя так долго молчать. Он, вон он, блядь, щас помрёт на месте. Щенок ебучий, ёпта. Да, Вова, выдохни, ты взрослый, адекватный человек, ты не должен вести себя как ребёнок. Слова можно подобрать, всё можно решить…»       — Ну ахуеть.       Естественно. Конечно! Конечно, он сказал именно то, что сказал.       — А что говорить, Илюх? Пиздец, что, — Вова развёл руками. Свет глупой надежды в глазках Ильи затопили солёные капли. Лицо, пусть и не попорченное прыщами, неприятно искривилось от душевных терзаний. В носу защипало, а зубы застучали. Он искренне пытался сдержаться от рыдания, которое уже безжалостно сдавливало глотку и трахею.       — Ага, пиздец. Пиздец ещё тот, блядь. Сука-а-а!… — и всё-таки он завыл. Сиплый стон пронзил тишину кухни. — Я знал, я знал, блядь, ну почему всё равно так больно? Ебучая надежда, бля-ядь… Сраный яд, блядь…       Содрогаясь, Илья съехал по дверцам холодильника на пол, закрывая лицо руками, заглушая рыдания, добавляя в них воздуха, но уже не пытаясь запихнуть свои эмоции обратно внутрь. Действительно, надежда — худший яд на Земле.       Вова безмолвно наблюдал за его срывом, чувствуя, что ему лучше не влезать. Своими «воодушевляющими» речами он только испортил бы ситуацию. Уйти с кухни тоже казалось максимально тупым и грубым решением: как он мог бросить человека в таком эмоциональном состоянии одного? Так что ему только и оставалось, что неловко сидеть на стуле, сжавшись, будто пытаясь занять как можно меньше места в комнате, и просто быть. Несмотря на то, что подписчики говорили, что Шеф мудрый и что «прогоняет базу», эмоциональный интеллект у него был примерно как у тумбочки. А уж будучи в настолько дерьмовом положении, он не имел ни малейшего понятия о том, как действовать. Вову накрыло отвращение к самому себе из-за собственной беспомощности и слабости. Ей-богу, замер, как статуя, и «усё». Говноед, блядь!       Пик истерики Ильи закончился через несколько минут. Он остался сидеть на полу, всхлипывая через неравные промежутки времени и утирая не прекращавшие литься слёзы. Глаза опухли и покраснели, губы подрагивали, глубокие вдохи звучали отрывисто и этим напрягали.       — Прости меня, Вов, — тоскливый полушёпот долетел до слуха Братишкина. Три слова донесли до него ощущение той ледяной бездонной пустоты в груди, которое испытывал Илья. Вова был и озадачен, и раздражён (но уже гораздо меньше), и расстроен, и жалел друга. Этот наваристый, жирный суп из химических реакций словно неспешно томился на огне его души, но сам хозяин пламени, готовящий сие блюдо, не был уверен, какой вкус у него получится в итоге. Вова неопределённо промычал в ответ, не желая поганить настрой только-только успокоившегося Илюши чем-то из разряда: «Я постараюсь». Он всё же не настолько гандон.       — Вова, а, Вова, знаешь, я даже знаю, о чём ты думаешь, — голос Ильи зазвучал уже более ровно. — Что я пиздабол и сын шлюхи, что нахуй я вообще это сделал, а ещё что ты понятия не имеешь, что тебе сказать. Как ответить.       — В душе не ебу, — абсолютная искренность посыпалась наконец со стороны Братишкина, — ты прав. Я просто… я что, настолько слепой долбоёб? Да как ты вообще в меня… ох, блядь.       — Да я тоже не ебу. Оно как-то само получилось. Прости.       Вова хотел бы ответить, что Илье незачем извиняться, ведь чувства — вещь неподконтрольная разуму, и вообще, он постарается принять данную новость, остаться друзьями… но тогда он натурально напиздел бы. Что бы он там из себя не изображал, осадочек останется. И дело даже не столько в том, что его хороший друг оказался по парням, а в том, что Вова сам стал объектом его симпатии. Это реально ощущалось как предательство. Больно и до дрожи в пальцах обидно.       — Илюх, честно, не этого я ожидал, когда ехал к тебе поужинать, — он устало опустил голову и начал растирать ноющие глаза. Нажал посильнее, подержал, отпустил. Закружились пиксели и волны, стало легче. Но от головной боли его в любом случае не избавило бы ничего.       — Конечно, я понимаю. Я тоже не думал, что всё вот так выйдет.       Илья бесконтрольно заикнулся на слове «так» и вдруг совсем расхотел говорить дальше. Однако ситуация обязывала: он заварил кашу, ему её и расхлёбывать. Он прижал ладони ко лбу, словно это помогло бы ему собрать несуществующие силы в кулак.       — Я не хочу делать тебе больно, — слишком слащавые слова для Вовы Братишкина, саркастичного шефчика всея Руси, но те единственные, что казались самым приемлемым вариантом. Самым щадящим.       — Больнее уже вряд ли будет, Вов, — Илья подтянул колени к себе и окольцевал их руками, словно удерживаясь за спасательный круг. Глядя на это, Вову почему-то ощутил укор совести. Но не он же виноват в том, что его друг в него влюбился?! — Просто… пообещай, что не выгонишь меня из сквада. Прошу, оставь мне хотя бы это.       «Чего? Конечно нет, я же не еблан конченный. Ты какого вообще обо мне мнения, Маз? Не выгоню я тебя ни за что!» — мысли прилетели очень быстро и упорно напрашивались на то, чтобы прозвучать вслух, однако в данный момент, вероятно, один-единственный раз в своей жизни, Вова Братишкин проявлял чудеса адекватности и принятия. Ответить так было бы излишне жёстко. Обвинять только признавшегося тебе в чувствах человека — крайне уёбищная идея. Поэтому он попросту согласился:       — Обещаю, что не выгоню тебя.       И Илья, наконец-то замедлив свои серии морганий и чуть опустив плечи, слабенько улыбнулся. На одну сторону немного сильнее, кривая, с торчащими передними резцами, эта улыбка все равно вызывала у Вовы только тёплые воспоминания. Он растянул губы в ответ. В общем, обоим стало морально лучше, и кухонный свет моргнул в такт началу их смеха, который потом перешёл в открытый хохот. Чёрт знает, что у них сдавало: нервы, сердца, а может вообще души, но жить внезапно стало проще. Илье на глаза снова навернулись слёзы, но на этот раз уже от радости. Всё-таки правда действительно лучшее лекарство, а искренность — это действительно красиво.