Woodland

Кеды упирались в стекло. Полуразбитые. Слегка запылившиеся от городской суеты. Они покачивались в такт ритму барабанющему из наушников. Потёртости и царапины, засвеченные лучами, уже не были какой-то ошибкой. Шнурки безнадежно болтались, словно отчаялись от любой мысли жить. Машина тряслась на каждой кочке, а шины жужжали создавая собственную мелодию. Но все это полностью заглушалось включённой на зло, громкой музыкой. Мама безустанно старалась достучаться до отречённого подростка, развалившегося на задних сиденьях. Однако тот упорно отвергал любые попытки диалога. Он зол, обижен. Весь его мир сейчас заканчивался на глупых фотографиях и смешных видео, скачанных совершенно случайно, а после забытых в архивах телефонной памяти. Хан жмурился от навязчиво ярких лучей солнца, попадающих через стекло. Он сжимал ткань футболки, пытаясь заглушить собственный недовольный вздох, возникший от прорывающихся сквозь мелодию слов мамы. Он мог спокойно гулять по знакомым улицам, лазить на заброшки или сбегать в забытый район города. Но нет. Взрослым приспичило уехать по каким-то важным делам, а брать Хана с собой они не стали. Да уж. И в итоге “бедный” ребёнок едет к бабушке в глухую деревню. Теперь о развлечениях можно забыть месяца на три. Музыка успокаивала бушующие около часа эмоции. Пачка от кислых мармеладок уже опустела и валялась скомканная в заднем кармане сиденья. Отец не любил когда Хан засовывал туда всякий мусор, но подросток ничего не мог поделать с собой. Странная привычка въелась, как кислотная краска в белоснежную футболку. – Сын… – голос мамы звучал уже не так громко и строго. Отвлёкшись от важного занятия (разглядывания сидушки), Хан вынул один наушник. – Мы не могли тебя одного оставить… – тихо сказала женщина. – А бабушке плохо последнее время. Она за тобой присмотрит, а ты за ней. Сложно не почувствовать грусть и сожаление, которое упорно пытались скрыть. Хан понимал, что его помощь важна бабушке и родителям. Вздохнув он поднялся, разминая болеющие мышцы. Ноги затекали, а лопатки заныли. – Мам, я понял, – прервал её Джисон. – Просто несправедливо… – Мы постараемся вернуться раньше. Музыкальная дорожка повторялась около десяти раз и в край надоела. Наушники почти разрядились, намекая, что оставшуюся поездку придется провести либо в тишине, либо выслушивая скучное радио, включённое отцом. Пейзаж за окном не менялся около часа. Деревья, деревья, кустики и…ещё деревья. Ощущение замкнутого круга не покидало. Из-за однообразия и монотонной речи из динамиков хотелось спать. Глубоко зевнув, Хан откинулся на сиденье, вдавливая голову в твердую пыльную поверхность. Глаза изучающе прыгали, хватаясь за любую возможность сохранить частичку бодрости. Потертая ткань сидушки, мятый старый рюкзак, но настолько вместительный, что порой казалось это бездонная яма. А главное кеды. Его личное достояние. Память сохранившаяся не в глупых альбомах или многочисленных папках, а в обычной одежде. Рисунки на кедах, появившиеся после случайно поставленной и неотстирывающиеся кляксы, стали для него ярче любой звезды. Черные паучки резвились на пятке, иногда перебираясь ближе к грязным изношенным шнуркам. Ядовито-красная ткань, со временем превратилась в глубокий туманный. Теперь эти глупые вымышленные восьминогие существа играли на земле, где только недавно прошел ливень. – Пап, нам ещё долго? – оторвавшись от разглядывания, спросил Хан. – Почти… Минут десять осталось. – отозвался мужчина, не отрываясь от дороги. – Полюбуйся природой, деревня такая красивая. Пейзаж за окном и правда изменился. Вдали показалась река, отражающая в водах яркое солнце. Словно небо, поселившееся ближе к людям. Рай под ногами, освежающий и теплый. Не менее завораживающим стало поле ромашек, лаванды и одуванчиков. Ароматное, тянущееся за горизонт, море пёстрых цветов. Как насыщенная акварель, разбавленная водой. Слегка сладковатый зефир, посыпанный пудрой и сахаром. – Обещай, что насладишься каникулами с бабушкой. – Да, пап, – голос резкий, выдавливающий. – Постараюсь… Хан подпер окно лбом, вглядываясь в очертания приближающегося леса. В наушниках заиграла очередная попса. Он решил добить последние проценты возможной жизни, перед тем как засунуть их глубоко в рюкзак. Деревня встретила странной тишиной. Колёса ворошили щебёнку и поднимали облака пыли. За деревянными ветхими, но яркими заборами проглядывались палисадники, засаженные цветущими яблонями, вишнями и абрикосами. В детстве это место чудилось ему сказочным королевством, наполненным магией и тайнами. Маленьким, но оживлённым городком. Он помнил как бегал от соседских гусей, шипящих и угрожающих. Прыгал в сверкающую и прохладную реку в жаркий июльский денек. Но сейчас стало непонятно: деревня так сильно изменилась или он сам, который совсем забыл о волшебстве вырывающимся из него раньше, как из переполненного водой шарика. Он вглядывался в чужие дома как заворожённый, будто отыскивал последнюю щепотку прошлого. Всё было умиротворенно, пока Хан не услышал скрежет старого велосипеда. Пришлось приспустить стекло, чтобы разглядеть как за их машиной старательно гнался мальчик. Улыбчивый, взъерошенны воробей. Он безумно быстро крутил педали из-за чего грохот и свист цепочки становились мольбой о помощи. Сумасшедший, подумал Хан, заметив напоследок высунутый язык незнакомца. Машина завернула и остановилась у орешкового забора бабушки. Джисон сам придумал название, из-за зарослей вьющегося вокруг деревянных столбов хмеля. Эти странные мягкие шишки казались ему милыми, а смесь разнообразных зельев, варившаяся на ступеньках старого дома, без их присутствия просто невозможна. Отец успел выскочить на улицу, выгружая из багажника оранжевый чемодан сына. Сам Хан выполз из прохладной машины с огромным упорством. Он стоял у калитки впуская в себя вязкий, наполненный жаром, воздух. Ногти ковыряли облупленную на дверце краску, пока кожа медленно сгорала под палящим солнцем. – Ну что ты мнёшься? – с широкой улыбкой, отец похлопал его по плечу. Одной рукой он отворил калитку и понёс багаж в сторону веранды. – Бабушка наверное в магазин ушла… Джисон последовал за ним, пиная по пути случайный камень, попавшийся на глаза. Веранда осталась той же: кружевная занавеска, пахнущая мылом и порошком, резная лавка, где под одной из ножек подложена картонка, столик и окна, совсем не те городские. Они имели свои разные формы и узоры. Ромбы и квадратики. Бабушка называла их просто…горбыльки. Дальше из магической комнаты входная дверь вела на кухню. Светлую, просторную комнату с дубовым столом почти по центру. На нём медленно колыхалась белая скатерть из-за слабого ветра, попадающего через распахнутую форточку. Половицы изредка поскрипывали, напоминая о реальности происходящего. Отец вернулся из дальней комнаты, всё ещё улыбаясь. Оранжевого друга в руках уже не было. – Я оставил вещи в твоей старой комнате. – не дожидаясь ответа, мужчина покинул дом. – Мы уже опаздываем так что передай привет бабушке за нас. – Ага, – просто формальность, такого скорого исчезновения Хан и ожидал. – Пока… Мотор машины застучал, нагреваясь под палящим солнцем, и вскоре затих. Родители исчезли на три месяца где-то там в городе, а Хан остался тут в этой скучной однообразной деревенской жизни. Словно в яме обмазанной со всех сторон скользкой речной глиной. Поскрипев в глубь дома, Хан добрался до двери своей старой комнаты. Обшарпанная, выбеленная древесина как в очередной больнице, и открыв её он навсегда погрязнет безвылазно на койке. Жизнь за пределом города всегда казалась ему скучной и однообразной. Там дома столько возможностей, а тут что? Вставать спозаранку, дойти до магазина и весь оставшийся день плесневеть как бревна в дровянике. Ещё и дверь застряла. Хан дергал за ручку на протяжении получаса, но дом словно обиделся и не хотел поддаваться. Пришлось приложить больше усилий. Нога упиралась в стену, а руки упорно хватались уже и за выпирающий косяк. И как по волшебству, в самый неподходящий момент, дверь поддалась. Хан с грохотом отлетел в сторону кухни, приземляясь на полупустой рюкзак. – Мягкая посадочка… – ворчал он, потирая ушибленный бок. – В принципе, ничего не изменилось. Сидя на проходе, он рассматривал, зайчиков, проникающих через длинные вязаные занавески и разноцветными осколками падающих на доски. Кровать казалась огромным островом, застеленным воздушными облаками простынёй, а сверху стопкой разноцветных лоскутков сонно лежала подушка. Вот и новый дом. Пристанище на пару месяцев, в котором можно разлагаться под палящими лучами и задыхаться от удушающей духоты. Единственное, что с самого детства казалось Хану странным – это лес. Окна открывали вид на тёмную, нескончаемую чащу. Раньше он часто ходил туда с бабушкой за грибами и травами. Точнее, старушка всегда занималась этими важными делами, а неугомонный мальчик бегал между корней деревьев, запрыгивал на ветки и выискивал землянику. Он любил лес, а лес любил его. В каком месте не спрятался бы Хан, кроны каждый раз раздвигались и солнечные лучи согревали его хрупкую спину. Мох становился подушкой, птицы – проводниками и музыкой. Но сейчас ему хотелось просто кондиционер или на крайний случай вентилятор. Поставить его куда-нибудь в угол и, подперев колени, уткнуться в компьютер. Скрючившись, как креветка на сковородке, утопать в играх и фильмах. Помогать бабушке он будет, следить тоже, но выходить на улицу надобности нет. Просто скучно. Друзей найти здесь он не сможет… Пошуршав в чемодане, он достал любимые пестрые футболки и переложил в маленький комод у кровати (ящики у него также скрипели). Украсить пристанище Хан не смог. Плакаты, диски и разная мелочёвка остались в городе. Одним родным пятном в белёсой комнате стал маленький плюшевый дракончик, бесцеремонно лежащий на покрывале. Родители подарили его в честь хорошо законченной четверти и после он стал личным талисманом Джисона. Как по привычке игрушка закидывалась в рюкзак вместе с наушниками и телефоном и непременно приносила удачу. С кухни раздался характерный топот. Бабушка, кряхтя, вошла в кухню. – Хани, давно ты тут? – на столе развалилась знакомая, пожелтевшая авоська, где сквозь расслоившиеся нитки виднелись молоко в стеклянной банке, яйца и ржаной хлеб. – Нет, только вещи разложил, – он потянулся помочь старушке, разбирая продукты будто только вернулся с супермаркета. – Я думала твои родители успеют перекусить перед дорогой… В качестве приветствия Хан получил теплый, родной, немного шершавый поцелуй в макушку. Он оказался не противным, наоборот помог расслабиться, почувствовать, что здесь его любят и ждут. Всегда. Старушка отошла к окну, вглядываясь в горизонт, где около старого накренённого дуба заканчивалась дорога. Машины не было, она покинула этот солнечный спокойный островок. – Не волнуйся, – отозвался Хан, облокотившись на маленький гудящий холодильник и пожёвывая свежий теплый хлеб. Как голодный щенок он запихивал каждый кусок в рот. – Они взяли с собой. – А ты голодный? – Не. – Тогда, если хочешь, можешь прогуляться по деревне, – старушка повернулась к нему, вспоминая давно рассеявшийся образ. – Твои любимые качели все еще стоят на поле. Помотав головой, Хан отложил надкусанный ломтик крошащегося хлеба. Он не хотел сегодня гулять по округе и вообще изучать деревню, желание не появлялось. Единственные дороги, которые интересовали, так это путь до магазина и на огород, а дальше в дом. – Может тебе помочь на огороде? – неожиданно выпалил он. В памяти всплыли образы того, как его, совсем маленького, бабушка учила собирать смородину, абрикосы и малину. Раньше в самом дальнем углу сада за шиповником росли два слабеньких кустика красной смородины. Их давно хотели выкопать и посадить молодое грушевое дерево, но Хан словно герой защищал их. Пока все взрослые занимались посадками, рассадой или сбором, он тихонько убегал за шиповник, садился под редкими кружевными листками и срывал рубиновые ягоды. Сладкие, прозрачные, без твёрдых косточек. Эти самоцветы стали самыми драгоценными для него. Наслушавшись дедушкиных рассказов об уходе за деревьями, Хан начал пытаться помогать своим драгоценностям. Повязывал косынки на ветки для тепла. Играл на своей гитаре (родители почему-то называли ее укулеле. Странные). В общем, заботился как мог. Это давало свои плоды. Смородина прожила еще год после отъезда Хана, а потом постепенно засохла, оставив на ветке последнюю горстку ягод. Благодарность маленькому другу, который так надеялся на неё. – Да, там малина созрела, а я из-за спины не могу все собрать, – начала старушка, придерживаясь за повязанную на пояснице ткань. – Хорошо, – вытащив из шкафчика первую попавшуюся миску, он пошел в сторону двери. Как и хотел, Хан стал маленькой скрюченной креветкой на раскаленной сковородке, но совсем не на воздушном матрасе. Молодая яблоня помогала ему скрываться от палящего солнца, пока он ползал под размашистыми ветвями малины. Каждая ягодка источала дурманящий аромат засахаренной сладости, а на пальца оставались кровавые, будто ранки, липкие пятна. Они въедались в кожу как татуировки, создавая свои хаотичные узоры. Между веток скрывались белоснежные и легкие, словно фата, домики. Они запутывались в пальцах вызывая неприятную дрожь, отчего рука сразу отдёргивалась в противоположном направлении. Сами хозяева затаились где-то в дальнем углу под листочком и наблюдали как огромный враг разрушает их многовековую постройку. Мало-помалу миска наполнялась, но иногда пара ягод всё же проходила мимо конечной точки. Кислинка разъедала язык, вызывая фейерверк на нёбе, а косточки хрустели. Он упрекал себя, что есть немытую ягоду плохо, но после одного плода остановиться не смог. Кустов слишком много для одной миски, из-за чего половина теперь хранилась в переполненном животе. От переедания и усталости Хан развалился под кустом, когда со стороны забора послышались голоса. – Аккуратно! – шептал какой-то мальчик, проползая между деревяшками покосившегося забора. – Будет обидно попасться с первой минуты. За ними виднелись ещё двое, один упорно настаивал вернуться, другой, наоборот, подталкивал. Хан сильнее забрался под куст, решая разведать, что задумала эта шайка. – Эти нормальные? – главный лазунчик стоял под яблоней, подтягивая ветви ближе. – Давай уже! – подначивающий завернул свою футболку, открыв живот, создавая самодельную сумку. – Кидай Чану, а он уже мне передаст. Операция началась. С первого взгляда маленький и совсем неповоротливый парень, со скоростью самолета обдирал ветви. Его руки умело выбирали наливные, бордовые яблоки и перекидывали в сторону друзей. Хан сидел как в цирке, где в центре арены резвились шут и арлекин, а пьеро мялся у борта. Он ждал окончания не из-за любопытства, а просто. Всё происходящее вокруг казалось чем-то безумным словно в белоснежный лист поставили разноцветные кляксы. И появилась картина, понятная только её создателю и паре таких же умалишённых. Майка арлекина постепенно наполнилась сочными плодами, и, он размахивая рукой приказал заканчивать. Неторопливый шут отпустил накренённую ветку, заставляя её вернуться в исходное положение, и направился в сторону щели между деревяшками. “Ну всё, пора”, – подумал Хан, выползая из укрытия. Нагнал он шайку прямо у забора, схватив воришку за воротник футболки. – И давно вы тут шастаете? – прежде спокойный, почти безразличный, Хан стоял перед ними с грозным лицом. – О! Ты что, тоже в это место ходишь? – неожиданно, но голос затейника не был испуганным. Принял за своего. – Прости чувак, мы первые сюда пришли. – Яблоки уже наши, – завопил один с сумкой из майки. Что ж, это стало неожиданностью. Они серьёзно не испугались? Хан старался выглядеть зловеще, но для таких взъерошенных существ он оказался просто младенцем. Котёнок шипящий на глупую играющую собаку. – Ты какой-то странный… Не местный? Я тебя тут впервые вижу. – самый спокойный подошёл ближе к забору, разглядывая Хана. – Не местный?! Красть в нашей деревне нельзя! – Что? Хан не успел до конца переварить прежнюю информацию, как тут же на него скинули ещё гору. – Мы сейчас все тётушке скажем! – парень самостоятельно выпутался из хватки и теперь уверенно держал Джисона на крючке. – Но ведь это вы яблоки украли! – оправдывался Хан, грязные пальцы цеплялись за рукава футболки, пачкая соком малины. – Мы местные, нам можно. А ты ещё и ягоду тырил! Сейчас тебе не поздоровится. Толком Хан не успел понять как именно всё произошло, но он под мышкой одного из главарей стоял на пороге собственного дома. Бабушка вышла сразу как услышала завывания этой дикой стаи у крыльца. Она ни чуть не удивилась, увидев Хана в таком странном унижающем положении. Её отшельник-внук наконец-то завел друзей и сможет весело провести лето. Парни уверенно стояли подбоченившись, готовые зачитать смертельный приговор. Силач прижимал голову Хана к своему плечу, лишая любой возможности оправдаться. Выступление началось с громких выкриков о том какие ужасные люди живут в соседней деревне, заканчивая глупыми примерами, взятыми из красочного воображения. – Тётя, вы не представляете, – говорил один настолько громко, что Хан начинал сравнивать речь с лаем бешеных собак. – проходили мы мимо забора вашего и вдруг слышим… "Как хорошо сочиняет", – думал Хан, вглядываясь в чужие, такие сияющие, собственным превосходством, глаза. – А потом Чабин в охапку его и потащил к вам. Вот он проказник, смотрите какой. – мальчик ткнул прямо в сторону руки, сжимающей шею. – Какие вы молодцы, – произнесла старушка с улыбкой, смотря на воришку. – Но уверены, что он виновен? – Конечно! – крикнул первый. – Посмотрите на его лицо, по нему же сразу видно – криминальный тип. Разглядеть Хана между рук ребят почти невозможно. Его щёки настолько сильно сжали, что он стал похожим на задыхающуюся рыбу, выброшенную на берег, жадно глотающую воздух не по своей воле. Волосы растрепались, скатываясь в своеобразные комки вперемешку с кудряшками. – Чанбин, Сынмин, Чан, вы, наверное, не знаете, но это мой внук. Стая тут же окаменела, не веря своим собственным ушам. Они с недоверием уставились на бабушку, но Хана не отпускали. – Тётушка, вы шутите? – Он приехал из города сегодня днём. Мальчишки расступились, отпустили невинного. Улыбки и прежняя уверенность пропали, превращаясь в изучающие взгляды. Они мялись, но скорее от неожиданности чем от стыда. – Вау! Новый знакомый, да ещё и из города. То-то я подумал, ты выглядишь чудно! – губы расплылись в странной задумчивой гримасе. Шут обходил Хана вокруг словно экспонат в музее, а потом остановился прямо перед его лицом, протягивая руку. – Я Чанбин, кстати. Знаю знакомство странное, но всё же! Хан покосился на смеющуюся бабушку, которая быстро скрылась в доме, посчитав абсурд на крыльце обычной забавой. – …воришки, – промямлил он, сохраняя непроницаемость. – Эй… – заныл парень за спиной Чанбина. – Ты реально такой злопамятный? – Серьезно? – Ладно! Мы виноваты, в каком-то смысле. Но всё же, если бы на твоем месте оказался другой… – Вы всё равно не были бы героями, – перебил его Хан. Чанбин придержал улыбку, прорывающуюся к его губам, и вступился: – Прости… Это Сынмин. Он иногда несносный бывает. – рука потянулась к макушке взрывного подростка. – А там Чан, забор подпирает. Вообще странно, но он наш лидер. Чан молча помахал, продолжая наблюдать за происходящим. Самый старший всюду ходил за сорванцами, лишь бы те не натворили дел. – Ага, он единственный адекватный из вас. – Смелый какой, мне нравится. – выпалил Сынмин, подобравшись ближе к недовольному Хану. – Чан, может его к нам заберём? Чем больше народу, тем круче! – Подожди, – перебил Чанбин, – его нужно проверить! Испытание! Устроим ему проверку. Чан улыбнулся. Хан не сразу среагировал, когда чудаки потащили его в сторону дороги. Они ухватились за руки, рассказывая глупые шутки (совсем дети). Их речь, радость и такая детская, глупая наивность удивили Хана. Ещё недавно они спорили, остерегались его, а теперь пускали в свой чудный мир. Ныряли с головой без какой-либо подготовки. Искренняя радость к незнакомцу. Тепло и безумство плескали как закипающий на плите суп. В городе друзья, оставленная жизнь. Движение, воздух. Он вертелся в этом водовороте как все и думал, что это и есть он. Он позволял себе задыхаться, погружаясь в вечный поток серости и однотипности. Какая ложь. Почему именно тут Хан ощутил свою давно забытую часть? Настоящий остался здесь, в этой деревне, где даже ветер шепчет медленнее. Он вернулся в тело, привыкшее сидеть на корточках у грядок и гладить шершавые листья шиповника. Вдыхать этот чистый сладковатый воздух. И закрыв глаза поглощаять каждый лучик ослепительного солнца, ложащегося на его лицо. Чудаки копошились под деревом, вырисовывая на корее кривые линии, пока Хан наблюдал из далека. Ему запретили подходить, сохраняя таинственность. – Мы все продумали, – Сынмин подбежал, размахивая ромашкой. – Устрашающее! Магическое! Душераздирающее! – Ага, – Чанбин шёл следом, ковыряясь в карманах шорт. – Это наше боевое крещение. – На самом деле они придумали это только сейчас, – Чан разрушил сказочную историю двух весельчаков. Те, в свою очередь, лишь хмыкнули и продолжили вещать: – Значит та-ак… Тебе нужно закрепить наш значок на дом, – Сынмин отобрал лоскут у Чанбина. – Просто повесить? – Не то чтобы… – Чан замялся, разглядывая ребят. – Тебе нужно повесить его на дом у леса. – Зачем вам это нужно? – Так мы помечаем дома, которые под нашей защитой! – Чанбин гордо приложил ладонь к груди. – На твоем, кстати, тоже такой знак есть. – И в чём подвох испытания? – не выдержал Хан. – Там живет наш местный лекарь. Про него столько слухов ходит. Все дети пугаются. – посмеялся Сынмин и тут же схватил Хана за плечо. – Но в этом и будет сложность испытания! Дом и вправду оказался пугающим. Крыша, заросшая зелёным, даже болотистым мхом. Стены поникшие, выцветшие и большинство просто закрыты странными кустами и травами. Окна серые, похожие на заброшку, в которую раньше пробирался Хан. Зелень росла идеально ровными рядами и напоминала сорняки. Морковь? Нет. Помидоры? Тоже нет. Обычный лопух или что похуже. Лоза вилась меж ступеней и поднималась к крыльцу, создавая своеобразный щит. Если во всей деревне дома казались красочными, как подсолнухи на поле, то жилище травника больше напоминало Чагу. Такой же черный, неровный, сливающийся с окружением, но в то же время паразитический нарост в этой сказочной стране ярких красок. Тропинки не видно совсем. Она заросла, скрывая вход. Забор покосился, но все еще держался на магической силе. Легкий скрип деревяшек и, болтающихся на петлях ставень, держал всех присутствующих в легком напряжении и страхе. – Мне просто перелезть и завязать эту ткань? – повернулся к стае Хан. – Да… – Чанбин стальной хваткой держался за руку лидера, не отрывая глаз от пугающего дома. – Повесь её на перилах. Что ж, совершать настолько глупые поступки Хану раньше не удавалось. Сейчас его словно тянуло невидимой силой прямо в пекло. Чудаки, казавшиеся раньше просто дураками, превратились в озорных веселых подростков с головой полной сахарной ваты, шишек и одуванчиков. Легкие как свежий морской воздух. Они больше не кричали, их голоса превратились в шелест листьев и чириканье птичек. Грудь наполнилась кислородом, а ноги оттолкнулись от травы позволяя телу перелететь через преграду. Чага встретила неприятной тишиной, а кеды казалось прилипали к земле. Хан перебирался тихо, прикладывая усилия отлипляя обувь. Природа не пускала его к дому, защищая здание от чужаков. “Добраться до крыльца, завязать и свалить…” Хан нервно сглотнул, оглянувшись на парней. Те, шепча поддерживали его, показывали одобрительные знаки. Шаги отдавались неприятным склизким звуком, превращая проникновение в путешествие по огромному желе. А наличие чужих надзирающих глаз ощущалось всей поверхностью тела. Эти кто-то, как неживые. Или, точнее, живые, но не в том понимании живости. Они не осязаемые наблюдатели, готовые незаметными пушинками испортить все планы. За ними следили с того момента, как Хан ступил на территорию хижины. Даже лес, казавшийся настолько далеким и блеклым, словно приблизился, увеличился в размерах заставляя непрошеных гостей превратиться в мелкие семена, которые склюют вороны. Он шептал, уговаривал уйти пока не поздно, но людишки не слушали его. “Глупцы”, кричал он и в моменте просто затихал. Безнадежно вглядывался в их суть. Понять чудаков, с их конфетами, монетами и булавками вместо головы дано не каждому. Лестница деревянная, зеленоватая то ли от старости, то ли от немеренного количества мха по периметру дома. В углу крыльца стояло кресло-качалка, пугая Хана ещё сильнее своим тихим скрипом. “Просто завязать и все. А эти небылицы лишь выдумки.” Из кармана выскользнула разноцветная косынка. Знак такой же неземной, как сами чудаки и теперь Хан станет их частью. Будто под гипнозом он пошёл за ними, внимал каждое слово, словно воду в пустыне. Руки завязывали узелок на перилах. Единственное яркое пятно среди пугающей черноты. Даже заброшки в городе казались милыми по сравнению с этим сооружением. Вот и все. Теперь с чувством полной победы можно возвращаться. Хан поднялся с земли, где рядом с самой низкой перекладиной закрепил знак, и повернулся к забору. Но радостных лиц парней он не увидел, те сжавшись махали руками. “Опять что-то придумали?” – Вау… Думал никогда не получу этот флажок. Приятный, как летний вечерний ветерок, голос послышался с другой стороны крыльца. Обернувшись Хан заметил стройную фигуру, склонившуюся перед лестницей. Светлые волосы выглядывали из-под капюшона, а пальцы поглаживали яркую ткань на столбике. Этот кто-то появился так внезапно, так незаметно. И теперь сидел у ступеней, спрятавшись под балахонами странной потрёпанной ткани. Никто иной, как леший, пробравшийся через чащу к ветхой лачуге. Те существа, о которых рассказывал Сынмин. – Спасибо, – янтарные глаза повернулись, с любопытством разглядывая Хана, под заходящим солнцем. И вдруг он задвигался. Ткань из мха, травы и корешков прокатилась волной и медленно поднялась. За ней точно скрывались ещё какие-то отростки, живые и противные. Сейчас они выползут оттуда и схватят. Затащат в берлогу и глупую жертву больше никогда не найдут. Становится жертвой. Чьим-то питанием. Варится в котле вместе с крапивой и костями. Нет! Ноги тут же подорвались с места. Хан рванул в сторону забора с покосившейся калиткой. Сила закипала в нём и помогла спасти недалёкий мозг от гибели. Хан даже не понял, как перелетел через забор. Его просто подхватили три пары рук, и они понеслись, не разбирая дороги. – Бежим-бежим-бежим! – орал Сынмин, на бегу пытаясь надеть слетевший кроссовок. Чанбин споткнулся о корягу, но устоял, вцепившись в футболку Чана. Такой гурьбой они чуть не угодили в заросли крапивы. А кошка, дремавшая на заборе, фыркнула и проводила их таким взглядом, будто они самые глупые мыши в её жизни. Они вылетели на дорогу, пронеслись мимо колодца, и только у старого засохшего дуба, где воздух пах солнцем и полевыми цветами, рухнули в траву. Хан лежал на спине, хватал ртом воздух и смотрел в небо, которое почему-то кружилось. “Я идиот. Я повесил тряпку, меня чуть не съели, и теперь просто валяюсь с этими тремя дураками… Но почему-то так смешно и тепло.” – Вау! Это просто нечто! – завопил Сынмин, отряхивая кроссовки от пыли. – Нет, бро, ты нечто! – Я чуть не умер, – простонал Хан. – И это был не лекарь. Это был леший. С глазами, как у совы. – Ты теперь наш новый… А кто мы в итоге? – Ким почесал затылок. – Я уже забыл, что там Ликс говорил. Чанбин пожал плечами, разглядывая травинки, щекочущие его лицо. – Стоп. А зачем я тогда вообще вешал этот знак, если у вас даже названия нет? – спохватился Хан. – Ты завоёвывал наше уважение! – оправдывался Сынмин, за что тут же получил от Чана, пока Чанбин хохотал, схватившись за дерево. – Ай! Чан! – Мы Тимуровцы. Отважные ребята, защищающие свою деревню. Помогаем старикам и вообще всем жителям. А знак показывает, что дом под нашей охраной. – Хорошо, – Хан успокоился и уселся рядом с Чанбином. – Вы уверены, что тому типу нужна охрана? Он меня неплохо так напугал. Тимуровцы улеглись на траву. Облака разнообразными зверюшками проплывали мимо них, а заходящее солнце придавало моменту волшебства. Розовые, оранжевые фигуры махали им с высоты. – Всем иногда нужна помощь… – Чан закрыл глаза. – Но я согласен, он пугающий. – Я про него такие истории слышал, – Сынмин снова подорвался. Он ходил из стороны в сторону, словно преподаватель на лекции. – Говорят этот типа по ночам в лес уходит, а потом из чащи слышатся завывания волков, пугающие песни и карканье воронов. А те кто рядом живут, через окно видят таинственное синее свечение, а потом дым, покрывающий всю деревню. – Веришь в сказки? – посмеялся Хан. – Какие сказки?! Ты вон ближе всех к лесу живешь, посмотрим, как запоёшь, когда ночью песню услышишь. И вообще, многие мои знакомые говорят, что после его появления они голоса разные слышат. – Ага, знакомые. Те десятилетки из песочницы? – Чанбин, я тебя! Сынмин с разбега кинулся на Чанбина. Щекотал, трепал за волосы и щипал. Они как свинки крутились в земле, пытаясь занять лидирующие положение. – Сейчас вы наблюдаете, как самец семейства псовых пытается привлечь внимание своим выбросом игривости. – шептал Чан, доводя Хана до боли в животе. Разглядывать облака оказалось интересно. В городе не часто можно увидеть настолько красивые пейзажи. И вообще, воображение Хана словно пропало, отсутствовало и родилось только в деревне. Небо в этом месте волшебное и оживляло любое облако. Оно рассказывало людям свою историю, но только чудаки могли её понять, запомнить и прожить внутри себя. Они лежали там, под этим старым деревом. Погружались в его кору, захватывали ногтями мягкую землю и сжимали в комки. Ветер проносился по полю и поднимал белоснежное море пуха, попадающее в нос и глаза. Вдалеке стрекотали кузнечики, а на золотистые цветки садились стрекозы с стеклянно-радужными крыльями. Крылья… Наверное, каждый мечтал о них. Летать, чувствовать скорость. Хвататься за ветер руками. Плыть в вышине, пока внизу за тобой наблюдают и удивляются. Достигнуть самых красочных мест на планете, долететь до звёзд и потрогать, оторвать и спрятать в кармане. Мечта до которой не дотянуться, но мечтать о ней никто не запрещал. Думать и жить этими мыслями. Погружаться в мир, где ты стал героем. – Хан, мы сейчас ужинать пойдем, ты с нами? – Сынмин поднялся, поправляя собравшуюся футболку. – Да, давай с нами. Познакомим тебя ещё с ребятами. Посидим у костра с бутербродами и зефиром. – Чанбин подхватил настрой затащить нового члена в их особое место. – Феликсу, наверное, новые жвачки сегодня привезли, давно хотел попробовать. Хан покачал головой и поднялся с земли: – Мне нужно домой, бабушка волноваться будет. Давайте в другой раз. – Клянись! – Сынмин протянул в сторону Хана мизинчик. – Дай нерушимое слово. – Клянусь. Обещание дано. Связь неразрывна. С неохотой, но жутким голодом и усталостью Хан плёлся домой. Бабушка уже точно приготовила что-нибудь вкусное и жирное. А особенно аппетитными сейчас были бы пирожки, горячие только из печки. Аромат проник в нос, как только дверь дома открылась. На столе аккуратно лежали тарелки с едой, а бабушка кружилась у плиты и заваривала свежий чай. – Голодный ребенок пришёл… – она улыбалась и протягивала к Хану свои дряхлые тёплые руки. – Я классно погулял, – в объятьях хорошо. Сарафан пах лёгкими духами и ванилином, а кожа ландышевым мылом. Её любимый запах. Почему? Она никогда не говорила, но всегда улыбалась используя именно его. Деталь укоренившаяся глубоко в детской памяти. Мягкий свет ложился на заполненный стол, а за форточкой во всю стрекотали сверчки и кузнечики. Вечерний концерт начался под сверкания звезд, которые светили намного сильнее чем в городе. Море, бесконечное и глубокое море шарообразных лампочек от жёлтых до розовых. – Хан, хватит мечтать. Ешь, а то остынет, – бабушка присела рядом. Тарелка с рисом и говядиной источала необыкновенный аромат. Руки сами потянулись за ложкой и с аппетитом зачерпнули рассыпчатую крупу. Даже мама не могла повторить вкус блюд, которые готовила бабушка. – Знаешь, последние дни лило как из ведра, – проговорила старушка. – А ты приехал – и всё засияло. Неспроста. – Я как Гелиос, только коней нет… Ну и колесницы тоже. – Хан собирал из рисинок маленькие солнышко и луну. – Ты неспроста вернулся в этот дом, Хани. Ты и сам это чувствуешь. Непринужденная беседа. Садиться и без цели рассказывать разные яркие моменты. Без передышки болтать и болтать, что ещё может желать маленькое детское сердце. Услышьте, заметьте, посмотрите на меня. – Те мальчишки, – продолжила бабушка, – они хорошие. Странные, но хорошие. С ними ты сможешь увидеть то, что город тебе уже не покажет. Хан поднял голову и прислушался к звонким крикам с улицы, видимо, дом этого неизвестного Феликса недалеко. – В начале… – он помял футболку, вспоминая события дня. – Они показались мне странными. Громкими и чудными. Но их дружелюбие затягивает как водоворот. В общем, мне понравилось… – Я рада. – бабушка потрепала внука по голове и забрала пустые тарелки. – Лес помнит тебя, Джисон. Ты сам должен вспомнить. Она вышла из кухни, а Хан остался сидеть, глядя на тёмные окна, за которыми уже начинала сгущаться ночь. Тело погружалось в перину такую знакомую, но забытую. Это облако, то самое с подсолнечного поля, огромное и розовое, словно сахарная вата. Лицо утыкалось в наволочку с барашками, которых оказалось ровно двадцать четыре, но сон всё ещё не шёл. Кеды валялись у кровати – брошенные, развязанные. Хан посмотрел на них и вспомнил, как они прилипали к земле у дома лекаря. Как он боялся, что не сможет оторвать ноги. А теперь просто лежит, и ноги сами по себе тяжёлые, будто наполнились глиной. Город казался таким далеким. Как будто его и не было. Друзья, школа, бесконечная беготня. Всё это растворилось где-то за полем ромашек, которое они проехали сегодня днём. Хан зажмурился и попытался вспомнить лица своих городских друзей. Получилось смутно. Размыто. А вот лица Сынмина, Чанбина и Чана он помнил чётко. И лешего. Эти совиные глаза под капюшоном, странные светлые волосы и пугающая мантия из мха. В окно попадал синий, полупрозрачный свет луны, смешивающийся с крупинками пыли танцующих в нём. Это лунные пчёлы и звёздные бабочки, гибриды, особые магические чудные существа, обитающие в детской. Стремиться поймать их – утопично, остаётся лишь тихо наблюдать и любоваться мерцанием. В тишине было слышно, как дышит дом. Где-то внизу скрипнула половица – бабушка, наверное, закрывала окно. За стеной тикали резные ходики с кукушкой, которые никто не заводил десять лет, но они всё равно тикали. Снаружи, в саду, светлячок начинал свою песню, потом замолкал, будто забывал слова. Глаза то и дело падали в сторону леса. Тихий, таинственный, погруженный в лёгкий холодный туман, он притягивал к себе взор. Чаща завораживала, а светлячки, маячащие у её окраин, кружили в вальсе, зазывая путников. Хан закрыл глаза, в попытках услышать лес. Но лес молчал. Или говорил так тихо, что Хан ещё не научился слушать. Музыка отражалась в каждом углу комнаты, прыгая маленькими синими, фиолетовыми и розовыми феями. Однажды в школе Хан делал макет млечного пути и теперь, в этой комнате, казалось будто планеты возникли перед ним как странные пери. Вытянутые сечения складывались в образы сидерических рыб, плавающих между половиц и взмывающих к самому потолку. Сон крался, как крапивный дым. Сначала лёгкой тяжестью в веках, потом тёплой волной, накрывающей грудь. Хан перестал чувствовать подушку, перестал слышать сверчка. Только светлячки за окном продолжали кружить, теперь уже не в саду, а где-то внутри его закрытых глаз. И лес. Лес дышал. Или это было его собственное дыхание? Хан не понял. Да и не хотел. Он просто провалился в перину, которая вдруг оказалась облаком. Тем самым облаком с поля, под кривым дубом. И оно несло его туда, где горел синий огонь. Вот колыбель для скитающегося подростка, обрамлённая каруселью из мечт и снов. Вот мерцающие звёзды, запутавшиеся в лохматых волосах. Вот кружево, легкое покрывало из света луны, скользящее по стеклу. Спокойной ночи, маленький Сатир. Скоро лес позовет тебя.