И живём мы на земле доброй

Рабочая ночь в Омском НИИ психонавтики подходила к концу. Апрельское солнце первыми лучами коснулось витражного окна, и по полу рассыпались разноцветные пятна и блики. Игорь Федорович, ведущий научный сотрудник лаборатории экстраметрических полетов, закончил писать трип-репорт, и сложив бумагу по-военному, тугим треугольником, отправил её пневмопочтой в Америку. Как это действовало, он не особо задумывался, но ответы с интересными замечаниями от товарища Шульгина приходили исправно. Повесив черный халат на крючок в форме жизнерадостно торчащего вверх мухомора, он вышел из лаборатории. Институт был пуст, только разгоняла по коридору лужу шваброй молодая симпатичная уборщица, напевая под нос мотив из The Mamas and The Papas. Игорь Федорович не отказал себе в удовольствии разбежаться как следует и прокатиться по мокрому. Под одобрительные крики уборщицы он проскользил так до самого конца коридора, вылетел на залитую солнцем площадку — и сходу запрыгнув на перила, боком поехал вниз. По пути он встретил несколько знакомых сотрудников и лаборантов из смежных отделов, идущих на дневную смену. Трем пожал руки, а с одним, ради такого случая пробежавшим вниз на пару пролетов, успел обговорить будущий эксперимент по преодолению Второго бардо. Словом, смена закончилась весьма продуктивно. В гардеробе он взял первое, что в руки попалось — сотрудники НИИ не делали различия между своим и чужим в таких мелочах. Сегодня это была куртка из пушистого лилового меха с золотыми погонами. Теплая, но легкая, и очень приятная. Ему она пришлась точно впору (наверно, потому что все в институте по странному стечению обстоятельств были довольно-таки щуплыми и ростом не более ста семидесяти трех сантиметров). Миновав проходную, он кивнул пожилому охраннику, Владимиру Васильевичу — бывшему особисту, а теперь психоэнтузиасту-любителю. Тот оторвался от кроссворда и радостно помахал вслед отечной ладонью. Огромный транспарант на белом фасаде «СЛАВА ПСИХОНАВТАМ» разноцветными буквами трепетал от порывов весеннего ветра. На улице Игорь Федорович с наслаждением вдохнул свежий утренний воздух. Казалось, вся природа ликовала, молодая листва на деревьях пахла жизнью и бесплатными ценными витаминами. Шел третий месяц апреля (после недавней войны, прорыва дамбы и небольшого смещения орбиты Земли апрель в Омске длился от двух месяцев до полугода и был неизменно прекрасен). Разделив свои длинные волосы на две половины, Игорь Федорович одну обмотал вокруг шеи как шарф для тепла, а другую просто засунул сзади под воротник, чтобы при езде не путалась в коленях. Была б борода, её бы он закинул на спину, пусть красиво вьется по ветру. Но обеим женам длинная не нравилась, как сговорились, поэтому он подстригал её коротко и неэпично. Игорь Федорович взял крайний из полусотни белых велосипедов, выставленных в ряд вдоль фасада, и поехал домой. Путь предстоял неблизкий, но это ему тоже нравилось — жить почти у самого леса, вдали от городской суеты. Он ехал неспешно вдоль чисто метеной обочины, напевая под нос, а над ним в небесах в радужном гало поднималось всё выше новорожденное солнце. На черных, с редкими пока островками всходов полях трудились вольные землепашцы. Некоторые, подняв головы, махали рукой, и он махал им в ответ — пусть они и не были знакомы, он знал, что все делают общее, единое дело — дело обретения земного бессмертного счастья. В поселке как всегда было хорошо, пустынно и тихо. На улицах не встретишь детей — здесь почти не жило семейных, да и в целом теперь мало кто обзаводился потомством. Когда люди стали познавать блаженство и истину, пусть и на десять секунд, надобность в этом отпала. И часто теплыми летними ночами, сидя на пригорке у леса, Игорь Федорович видел как в иссиня-черном небе проносятся звездным вихрем мириады свободных неуловленных материей душ. Радовался и плакал от счастья за них. Вот и знакомая хрущевка, до третьего этажа пестро расписанная лично им охранными мандалами против таежных зомби-оленей, и до крыши увитая лиловым плющом. Он выкупил её всю для своей семьи уже лет пять назад, когда получил грант на исследование механики ограничительных элементов дверей восприятия. Теперь живые барабаны каждый день было слышно от самой остановки. У подъезда к нему тут же кинулись две дюжины полудиких котов — серые, черные, рыжие и черепаховые, — принялись тереться о брюки и просяще заглядывать в глаза. — Чуть позже, товарищи, — успокоил их Игорь Федорович, вешая велосипед на ветку глазастой березы. — Будет вам пища. Коты поняли, смирились и отступили. Он их никогда не обманывал. Из открытого кухонного окна доносились негромкая песенка и глухой звон полных кастрюль. Войдя в незапертый подъезд, Игорь Федорович постучал в расписанную фракталами дверь особым образом, изобразив соло Бонэма из «When the Levee Breaks». Чужие здесь не ходили, просто ему так очень нравилось. За открывшейся дверью сначала была пустота, а потом смеющаяся жена сняла с ручки повисшего всем весом рыжего котейку, который развил интеллект и ловкость непомерные зверю, и всегда узнавая хозяина, радостно кидался навстречу. Из студии вышла веселая, чуть усталая жена с нежными тенями у лукавых и любящих глаз, и после были поцелуи в щеки с двух сторон, и две пары рук, снимающие с него куртку, и шепот в оба уха: — Как хорошо, что ты пришел… Он обнял их и крепко-крепко прижал обеих к себе. В тепле их тел была какая-то истина, плохо выразимая словами, но точно простая и вечная. — Я приготовила жаркое, как ты любишь, — ласково сказала жена, отбросив на спину длинную рыжую косу с вплетенным на конце крошечным «куриным божком». Но вместо того, чтобы порадоваться, он застыл почему-то в недоумении. Что-то было не так. Капитально не так. — Как ты себя чувствуешь? — участливо спросила жена и поправила темные волосы. — Игорь?.. Его имя звенит, неприятно отдавая в ушах, как пощечина наотмашь. Что-то не так, что-то очень, очень не так… Звон заполняет всё, от него щекотно под кожей и хочется поглубже вдохнуть, но воздуха больше нет, только тугая и плотная патока звука. Пошатнувшись, он слепо хватается за дверь, а другой рукой — за испуганную жену, которая на глазах теряет краски и жизнь, выцветая из рыжего в серый, — но тщетно. Невидимая неудержимая сила тащит его из реальности прочь. Отрывной календарь с эмблемой Великой Апрельской революции и голова зомби-оленя на стенке прихожей исчезают вдалеке, превратившись разом в едва различимые точки. Теплый радостный мир содрогается в муках, отторгая его. Больно рождаться; еще больней, наверно, быть выкидышем. Он корчится на полу, кашляет, выплевывая себя на паркет. Во рту вязко и горько. Вселенная пахнет ацетоном. Вокруг какие-то люди — много, и все говорят громко, разом. От этого голова наливается гулом, и он снова почти отключается, когда живот и левый бок сводит такой мучительной болью, что его выдергивает в очередной слой реальности. — А если так! — кричит Янка. — И так! — она еще раз с размаху пинает его ногой в кирзаче. — Всё, всё… — кто-то пытается её оттащить. — Он пришел в себя… — Помереть вздумал, дебила кусок! Я тебе помру! — Хватит! Егор дрожащей рукой касается губ — на пальцах пена с тяжами слизи, и его рвет еще раз, просто из отвращения. Оптика искажается, и он видит всю комнату разом и как будто бы сверху: Джефа, хилых мальчиков из охраны ДК, рослого комсомольца, Зеленского, взбешенную Янку, пару панков, Кузьму и себя, лежащего на полу как раздавленное черное насекомое. — …Ишь ты, в кое веке пиздабол не напиздел! Фирсов ходит из конца в конец мрачной синайской тучей, волоча за собой какого-то парня в джинсовке. — Ты сейчас же берешь запись с пульта и едешь на базу. Живо! Начинаешь копировать, пока не разошлось говно с воздуха. ЖИВО. Ты понял? — Ага. — Если не откачают, выпускаем как «Последний концерт», вкладыши я уже напечатал… Кузьма приносит откуда-то молоко в граненом стакане, потому что при отравлениях известное дело, самое-то, оно, молоко-то… Но на него орут хором, и Кузьма, сев на стул, сам грустно всё выпивает. Джеф трясет одного из панков с характерно бегающими глазами так, что у того из карманов паленой косухи валится стафф. — Что ты ему дал?! Калипсол? Отвечай! — Ничего я не давал! Он сам начал! — Что начал?! — Умирать! — Пустите меня, я ему въебу! — требует Янка. Комсомолец и охрана не пускают. Егор смеется и снова давится пеной, когда спасение всё же приходит. Анна опускается на колени рядом, быстро трогает рукой с чужим блестящим кольцом лоб — горячий, и измеряет пульс — учащенный, и просит одного из охранников: — Помоги ему сесть. Подносит чашку Егору к губам: — Попробуй попить. Осторожно, там теплое. Егор послушно глотает переслащенный чай, чувствуя, как смывается желчная горечь, и будто на глазах отпускают конвульсии… Как в детстве, когда очередная смерть начинала отступать после порции глюкозы. Как медик, она всё поняла. Или нет. Не всё. Она грустно смотрит на него, бледнеющего до прозрачности в дверях их квартиры. И он взглядом обещает — он обязательно вернется. Для этого надо просто хоть иногда умирать.

***

Обещает быть весна — долгой Ждет отборного зерна — пашня И живем мы на земле — доброй Но нас нет, нас нет, нас нет, нас нет