Набросок на полях

Шум в салоне Боинга-747 авиакомпании Trans World Airlines напоминал гул работающей фабрики, запертой внутри консервной банки. Шёл сентябрь 2000 года. Мир застыл на пороге нового тысячелетия, пахнущий дешёвым глянцем, бензином и первыми цифровыми камерами, но здесь, на высоте тридцати тысяч футов над Срединной Америкой, время словно загустело. Уилл Байерс прижался лбом к холодному двойному стеклу иллюминатора. За окном расстилалось бескрайнее серое море облаков, подсвеченное снизу тусклым осенним солнцем. Его левое колено упиралось в жесткую спинку переднего кресла, а на коленях лежал массивный блокнот в переплете из грубой свиной кожи — подарок матери перед отъездом. В кармане джинсовки тихо шуршала кассета в плеере; наушники-капельки слегка натирали уши, донося глухой, зернистый звук инди-рока конца девяностых. Он уезжал. Из Хоукинса, из Индианы, из безопасного, но удушающего кокона своего прошлого. Нью-Йорк ждал его со своей художественной школой, холодными мансардами и чужими улицами. — Эй, — Джонатан мягко толкнул его локтем в бок. Брат выглядел измученным. Под его глазами залегли глубокие тени — он не спал почти сутки, собирая вещи Уилла и проверяя билеты. — Ты как? Не тошнит? — Всё нормально, — тихо отозвался Уилл, не снимая наушников, просто сдвинув один на мочку уха. — Просто… странно. Земля кажется такой маленькой отсюда. — Привыкай. Теперь твоя жизнь будет гораздо больше, чем один округ, — Джонатан улыбнулся, но улыбка вышла грустной. Он потянулся к карману переднего сиденья, достал старый помятый выпуск Rolling Stone и углубился в чтение. Уилл вздохнул. Напряжение в груди не уходило. Чтобы унять дрожь в пальцах, он открыл блокнот. Плотная, слегка желтоватая бумага верже приятно пахла типографской мукой и клеем. Он вынул из пенала старый угольный карандаш «General's carbon» — мягкий, оставляющий глубокие бархатные черные тени. Но рисовать облака не хотелось. Уиллу всегда нужны были люди. Их лица, изломы ключиц, случайные жесты, в которых крылось больше правды, чем во всех пейзажах мира. И тут над проходом раздался резкий, металлический щелчок переговорного устройства. — Уважаемые пассажиры, говорит старший бортпроводник. Мы вошли в зону незначительной турбулентности. Пожалуйста, убедитесь, что ваши ремни безопасности застегнуты… Уилл поднял глаза от страницы. По проходу, слегка балансируя корпусом против легкой, едва заметной вибрации пола, шел стюард. Он собирал пустые пластиковые стаканчики. На нем была темно-синяя форменная жилетка поверх белоснежной, накрахмаленной рубашки с коротким рукавом. Темно-синий галстук был заколот серебряным зажимом в виде эмблемы авиакомпании. Но контраст между этой строгой, почти военной формой и самим парнем был поразительным. У него были невероятно густые, растрепанные черные кудри, которые решительно отказывались повиноваться уставному бриолину. Они падали ему на лоб, закрывали уши и торчали в разные стороны, создавая вокруг его головы какой-то бунтарский ореол. Сам парень был высоким, длинноногим, с угловатыми плечами и резкими, почти хищными чертами лица. Высокие скулы, прямой, чуть длинноватый нос и упрямый, резко очерченный подбородок. «Паладин», — почему-то мелькнуло в голове у Уилла дурацкое слово из детских настольных игр, в которые они когда-то играли с ребятами во дворе. Бортпроводник остановился у ряда перед ними, наклоняясь к пожилой женщине. Его лицо в этот момент изменилось: суровые, плотно сжатые губы тронула мягкая, удивительно теплая улыбка. В его движениях была странная смесь юношеской угловатости и профессиональной грации. Уилл почувствовал, как внутри него, где-то под ребрами, сладко и больно потянуло. Это было то самое чувство, которое старые мастера называли «зудом натурщика». Пальцы правой руки сами сжали угольный грифель так крепко, что тот едва не хрустнул. Мне нужно его нарисовать. Прямо сейчас. Если я не перенесу эти кудри и этот излом бровей на бумагу, я просто задохнусь в этом самолете. Уилл судорожно перевернул страницу. Он затаил дыхание, боясь, что парень уйдет в хвостовую часть. Но бортпроводник продвигался медленно, проверяя фиксаторы багажных полок. Первый штрих лег на бумагу — легкий, почти невесомый овал лица. Затем — резкая линия челюсти. Уилл работал быстро, набросочно, как учили на курсах: ловить движение, ловить суть, не отвлекаться на детали. Карандаш шуршал по бумаге, сливаясь с гулом турбин. Юноша то и дело вскидывал глаза, жадно впитывая образ: вот парень поднимает руку, чтобы поправить защелку люка, и рукав рубашки натягивается, обнажая тонкое, жилистое запястье с тяжелыми часами на кожаном ремешке. Вот он поворачивает голову, и свет из иллюминатора напротив выхватывает его профиль — чистый, строгий, похожий на античную чеканку, но смягченный россыпью едва заметных веснушек на переносице. — Извините, сэр, — раздался вдруг низкий, чуть хрипловатый голос прямо над ухом Уилла. — Ваш ремень безопасности. Пристегните, пожалуйста. Уилл вздрогнул, едва не выронив карандаш. Он резко захлопнул блокнот, подняв небольшое облачко угольной пыли, и поднял глаза. Бортпроводник стоял прямо в проходе, наклонившись к нему. На его груди красовался небольшой латунный бейдж: «Майк». Близко, слишком близко. Уилл разглядел, что глаза у Майка были темно-карими, почти черными, с густыми ресницами. В этих глазах читалось легкое любопытство и глубокая, застарелая усталость человека, который проводит на ногах по четырнадцать часов в сутки. — Оу, да… конечно, извините, — пробормотал Уилл, чувствуя, как уши предательски заливает горячая краска. Он судорожно нащупал пальцами холодные пряжки ремня и с глухим щелчком соединил их. Майк проследил за его движениями, затем его взгляд на секунду переместился на обложку кожаного блокнота, которую парень прижимал к груди так, словно там были спрятаны государственные тайны. На указательном пальце Уилла виднелось отчетливое серо-черное пятно от угля. Майк едва заметно улыбнулся — уголок его губ дернулся вверх, уничтожая всю напускную строгость формы. — Приятного полета, — тихо сказал он. Его голос прозвучал как-то особенно мягко, контрастируя с тем дежурным тоном, которым он разговаривал с остальными пассажирами. Он повернулся и пошел дальше по проходу, а Уилл еще долго сидел, уткнувшись носом в воротник своей куртки, слушая, как бешено колотится сердце в его грудной клетке. Прошел час. Самолет летел сквозь плотную грозовую облачность. Салон то поднимался вверх, то резко проваливался вниз, заставляя пассажиров испуганно охать. Лампы индивидуального освещения мигали. На борту пахло кислым авиационным пластиком, пережаренным кофе из баков и озоном — верным признаком того, что снаружи бушует стихия. Джонатан все-таки уснул, уронив голову на плечо Уилла. Его дыхание было тяжелым и ровным. Уилл старался не шевелиться, чтобы не разбудить брата, но его собственное тело было напряжено до предела. Он снова открыл блокнот. Портрет Майка был почти готов. Уголь творил чудеса: на бумаге кудри бортпроводника выглядели живыми, объемными, в них прятался глубокий черный цвет. Уилл вывел текстуру жилетки, тонкие складки рубашки на плече, но остановился на глазах. Глаза всегда давались ему труднее всего. В них нужно было вложить этот взгляд — смесь усталости, скрытого упрямства и чего-то еще, чего Уилл пока не мог разгадать. Вдруг самолет швырнуло в сторону с такой силой, что пластиковые стаканы на свободных столиках со звоном посыпались на пол. Раздался громкий женский крик где-то в начале салона. Корпус самолета заскрипел, словно живое существо, попавшее в тиски. Уилл инстинктивно ухватился за подлокотник. Джонатан резко проснулся, озираясь по сторонам дикими глазами. — Что… что происходит? — выдохнул брат. — Просто турбулентность, — попытался успокоить его Уилл, хотя у самого внутри все сжалось от первобытного страха. Световое табло «Пристегните ремни» над головой бешено замигало, а затем раздался громкий, неприятный треск из динамиков. Но вместо голоса капитана салон услышал лишь белый шум. Самолет снова провалился вниз — на этот раз глубже, так, что на секунду у Уилла перехватило дыхание от ощущения невесомости. В проходе послышался грохот. Металлическая тележка для раздачи еды, которую бортпроводники не успели закрепить в хвосте, сорвалась с тормозов и покатилась по наклонному полу прямо вглубь салона, набирая скорость. Она весила не меньше ста фунтов и могла покалечить любого, кто оказался бы на её пути. — Осторожно! — крикнул кто-то сзади. Уилл испуганно смотрел по сторонам, ожидая удара, но в этот момент из бокового служебного отсека выскочила высокая фигура в синей жилетке. Это был Майк. Его движения были быстрыми, почти рефлекторными. Он перехватил тяжелую тележку на лету, упершись длинными ногами в основания кресел по обе стороны прохода. Металл скрежетнул о металл. Лицо Майка исказилось от напряжения, вены на его шее и руках вздулись. Ему удалось удержать махину, но в этот момент самолет снова тряхнуло. Тележка качнулась, и острый металлический угол раздаточного стола с силой полоснул Майка по предплечью, разрывая тонкую ткань белой рубашки. Тот глухо зарычал от боли, но тележку не выпустил. Он с трудом дотолкал ее до ближайшего паза и с силой вогнал стопорный рычаг вниз. Тележка замерла. В салоне повисла мертвая тишина, прерываемая лишь воем ветра за бортом. Кудрявый стоял, тяжело дыша, держась за раненое предплечье. Сквозь разорванный рукав рубашки быстро проступала яркая, густая кровь, пачкая белоснежную ткань и капая на серый ковролин пола. Он был бледен, его кудри прилипли ко лбу от пота, но он тут же обернулся к пассажирам. — Все в порядке! — крикнул он, и его голос, несмотря на дрожь, звучал уверенно. — Все в порядке, паника отменяется. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах. Капитан выводит нас из грозового фронта. Он попытался улыбнуться своей дежурной улыбкой, но вышло плохо — губы побелели от боли. Уилл смотрел на него, не мигая. В его груди разлилось странное, горячее чувство — восхищение, смешанное с острой, почти физической жалостью. Ловкость, с которой этот парень предотвратил аварию, его безрассудная смелость — все это делало его еще более кинематографичным, еще более… настоящим. Через пять минут самолет наконец вырвался из объятий грозы. Шум турбин выровнялся, судно пошло ровно, плавно покачиваясь на воздушных волнах. Пассажиры облегченно зашумели, заговорили, возвращаясь к своим прерванным делам. Майк все еще стоял у служебного отсека, пытаясь зажать рану бумажной салфеткой, которая мгновенно промокла насквозь. Другие стюардессы были заняты в первом классе, и он остался один на один со своей травмой. Уилл посмотрел на Джонатана. Брат уже пришел в себя и теперь неодобрительно качал головой, глядя на пятна крови на полу. — Я сейчас, — тихо сказал Уилл. — Ты куда? — нахмурился Джонатан. — Сказали же сидеть. — Мне нужно… в туалет, — соврал он. Джонатан вздохнул, но отпустил его руку. Уилл аккуратно закрыл блокнот, взял его под мышку и поднялся со своего места. Его ноги слегка подкашивались, но он упрямо зашагал по проходу к хвостовой части, где находилась небольшая кухня бортпроводников. Здесь, в самом конце самолета, гул моторов был особенно громким, вибрирующим. Пространство кухни было крошечным: металлические шкафы, кофейные аппараты, пластиковые подносы. Майк сидел на откидном стульчике, откинув голову на перегородку. Его глаза были закрыты. Рукав рубашки был полностью разорван, обнажая глубокий порез длиной около четырех дюймов. Кровь продолжала сочиться, стекая по бледной коже к локтю. Рядом на столике стояла открытая аптечка, но Майк, похоже, просто не знал, с чего начать — или у него кружилась голова. — Извини… — тихо позвал Уилл, останавливаясь на пороге отсека. Парень резко открыл глаза. На секунду в них мелькнуло раздражение — пассажирам не положено было находиться здесь, — но, узнав парня с блокнотом, он расслабился и вздохнул. — Сэр, вам нужно вернуться на место. Турбулентность закончилась, но… — Тебе нужна помощь, — перебил его Уилл. Его голос прозвучал удивительно твердо для его обычной робкой натуры. — Твои коллеги заняты впереди. Ты не сможешь перевязать руку одной левой. Майк посмотрел на свою руку, затем на Уилла. Он горько усмехнулся. — Черт. Наверное, ты прав. Работаю здесь всего три месяца, и каждый раз какая-то чертовщина. То пьяный пассажир, то вот… тележки-убийцы. Уилл сделал шаг вперед, заходя в тесное пространство кухни. От Майка пахло мятной жвачкой, одеколоном с нотами сандала и… страхом. Юноша положил свой блокнот на металлический прилавок рядом с кофейником, а сам потянулся к аптечке. — Я Уилл, кстати, — сказал он, доставая из пластиковой коробки флакон с перекисью водорода и стерильный бинт. — Майк, — ответил бортпроводник, хотя Уилл и так это знал. — Приятно познакомиться, Уилл. Извини за это зрелище. Не так я представлял себе идеальный сервис. — Все нормально. Ты спас ту женщину впереди. Тележка летела прямо на нее. Майк ничего не ответил, лишь слегка поморщился, когда Уилл смочил марлевый тампон перекисью и аккуратно коснулся краев раны. Жидкость зашипела, покрываясь белой пеной. Майк резко втянул воздух сквозь зубы и замер, его пальцы судорожно сжали край сиденья. — Прости, — прошептал Уилл, стараясь действовать как можно нежнее. Его пальцы, испачканные углем, осторожно придерживали руку Майка за запястье. Кожа того была горячей, пульс под пальцами Уилла бился часто и сильно. — Все хорошо, — выдавил Майк, глядя на Уилла сверху вниз. Теснота отсека заставляла их находиться в опасной близости. Уилл видел каждую веснушку на лице Майка, золотистые искорки в его карих глазах и то, как закушена его нижняя губа от боли. — Ты… хорошо справляешься. Часто приходится зашивать людей? — Мой старший брат Джонатан — магнит для неприятностей, — Уилл слегка улыбнулся, накладывая первый тур бинта. — То с дерева упадет, то в драку ввяжется из-за своей камеры. Так что я привык. Они помолчали. Слышно было только, как вибрирует металлическая обшивка самолета. Уилл ловко обернул бинт вокруг предплечья Майка, стараясь делать повязку тугой, но не перетягивать сосуды. Майк наблюдал за его руками — тонкими, изящными пальцами художника, которые сейчас двигались с удивительной уверенностью. — Так ты художник? — спросил он, кивая на блокнот, лежащий рядом. Уилл замер на секунду, закрепляя конец бинта пластырем. Его сердце снова пропустило удар. — Да. Ну… я только учусь. Лечу в Нью-Йорк, в институт Пратта. Получил стипендию. — Вау, — в голосе Майка послышалось искреннее уважение. — Нью-Йорк. Это круто. Огромный город. Не то что мой гребаный пригород в Иллинойсе, где самое интересное событие — это открытие нового супермаркета Walmart. — Ты из Иллинойса? — Ага. Палайн. Дыра еще та. Поэтому я и пошел в авиацию. Хотел увидеть мир. Думал, буду гулять по Парижу и Токио, а в итоге… летаю по маршруту Чикаго — Денвер и обратно, убираю чужие недоеденные обеды. Майк горько рассмеялся, но в этом смехе не было злости — скорее, легкая самоирония. Он поднял перевязанную руку, сгибая ее в локте. Повязка держалась идеально. — Спасибо, Уилл. Правда. Ты спас мою шкуру. Если бы старший стюард увидел, что я заливаю салон кровью, меня бы отстранили от полетов на месяц. — Рад был помочь, — Уилл отступил на шаг, возвращаясь в «безопасную» зону. Он почувствовал, как между ними установилась какая-то хрупкая, едва уловимая связь. Словно они знали друг друга давно, а не встретились тридцать минут назад в небе над Небраской. Он потянулся к прилавку, чтобы забрать свой блокнот. Но его пальцы соскользнули по гладкому кожаному переплету, и тяжелая книга, соскользнув со стола, с глухим стуком упала на пол, раскрывшись ровно посередине. Уилл замер, похолодев от ужаса. На правой странице разворота, окруженный мягкой угольной дымкой, лежал Майк. Каждая кудряшка, каждый излом брови, упрямый подбородок и тот самый взгляд — уставший, но живой. Уголь слегка размазался от падения, создавая эффект легкого тумана, что делало рисунок еще более глубоким и атмосферным, похожим на старый кадр из нуарного кино. Майк наклонился быстрее, чем Уилл успел среагировать. Его длинные пальцы подхватили блокнот за края и неуверенно подняли его обратно. Кудрявый долго молчал. Он держал блокнот в левой руке, всматриваясь в рисунок так напряженно, словно пытался разглядеть там скрытое послание. Гул самолета, казалось, стал тише, уступая место этой звенящей тишине. Уилл готов был сквозь землю провалиться. Или выпрыгнуть из самолета без парашюта. Его щеки горели так, что, казалось, на них можно было жарить яичницу. Что Майк подумает? Что он какой-то сумасшедший сталкер, который подглядывает за бортпроводниками? Что это извращение? В эти годы такие вещи все еще оставались опасными, негласными. — Это… — наконец выдохнул Майк. Его голос упал до шепота. — Это я? — Извини, — судорожно затараторил Уилл, делая шаг назад и прижимая руки к груди. — Прошу, прости.. У меня… у меня просто привычка. Я вижу интересные лица и сразу рисую. Я не хотел тебя обидеть или… или показаться странным. Правда. Я могу стереть, если хочешь. Или же выбросить… — Ты с ума сошел? — Майк поднял на него глаза. В них не было ни капли злости или отвращения. Только абсолютное, детское изумление. — Стереть? Выбросить? — с особым изумлением выдохнул он. — Да это же… это лучшее, что я видел в своей жизни. Черт, Уилл, ты шутишь? Майк снова перевел взгляд на бумагу. — Я здесь выгляжу… ну, не знаю. Как какой-то киноактер. Как молодой Марлон Брандо или типа того. У меня правда такие волосы? Уилл опешил. Паника начала медленно отступать, оставляя после себя странную опустошенность и легкое головокружение. — Да, — тихо сказал он, делая полшага вперед. — У тебя… очень красивые волосы. То есть, их трудно рисовать, потому что они ломают свет, но… они очень выразительные. И лицо тоже. У тебя сильные черты. Для художника это подарок. Майк посмотрел на Уилла сквозь свои растрепанные кудри. На его щеках проступил едва заметный румянец, который он тут же попытался скрыть, кашлянув. — Спасибо, — сказал он. — Никто никогда не называл мои кудри «подарком». Обычно мама говорит, что я похож на швабру, а начальство требует, чтобы я стригся короче. Он протянул блокнот обратно Уиллу, но его пальцы все еще сжимали край страницы, словно ему было жалко расставаться с рисунком. Уилл посмотрел на повязку на руке Майка, затем на портрет. В его голове созрело решение — безумное, но единственно верное. — Оставь его себе, — сказал Уилл. — Что? Нет, ну что ты, это же твой блокнот… — Я могу вырвать страницу, — Уилл аккуратно взялся за верхний край листа. Бумага верже имела специальную перфорацию у корешка. Раздался сухой, приятный треск — хррррч — и лист оказался в руках Уилла. — Вот. Это тебе. За смелость с тележкой. И… просто так. На память о рейсе 412. Майк принял лист так бережно, словно это был хрупкий папирус древних времен. Его пальцы едва коснулись пальцев Уилла, и этот короткий электрический контакт заставил обоих вздрогнуть. — Спасибо, Уилл из Индианы, — тихо произнес паренб, бережно складывая рисунок пополам, чистой стороной наружу, чтобы не размазать уголь, и пряча его во внутренний карман своей форменной жилетки, прямо у сердца. — Я… я буду хранить его. В этот момент из передней части салона раздался голос старшей стюардессы, вызывающей Майка по внутренней связи. Время их маленькой тайны в хвостовом отсеке истекло. — Мне пора, — вздохнул Майк, но его взгляд оставался прикованным к Уиллу. — Возвращайся на место. Мы скоро начнем снижение. Уилл кивнул. Он развернулся и пошел обратно по проходу. Его сердце пело. Ему казалось, что этот полет, который он так сильно ненавидел еще два часа назад, стал лучшим событием в его жизни. Нью-Йорк встретил их плотным, серым осенним туманом и мелкой изморосью. Огромный аэропорт имени Джона Кеннеди гудел, как разворошенный улей. Тысячи людей с чемоданами, крики таксистов, объявления по громкой связи — после тишины над облаками этот мир казался слишком громким и агрессивным. Братья Байерс стояли у багажной ленты, ожидая свои огромные дорожные сумки. Джонатан то и дело поглядывал на часы. — Нам нужно поторопиться, если мы хотим успеть на автобус до Бруклина, — говорил он, высматривая их серый чемодан среди сотен других. — Парень, у которого мы снимаем комнату, сказал, что уйдет после пяти. Уилл слушал его вполоборота. Его взгляд блуждал по залу прилета. Он искал глазами синюю жилетку и черные кудри, хотя понимал, что экипаж самолета выходит через другой терминал или задерживается для отчета о происшествии. Я больше никогда его не увижу... Это был просто случайный парень в самолете. Одно мгновение на высоте десять тысяч метров. Обычный рисунок. От этих мыслей внутри все сжалось. Ему захотелось вернуться назад, в тот тесный хвостовой отсек, пахнущий кофе, где мир сузился до размеров одного бинта и пары карих глаз. — О, вот он! — Джонатан рванулся вперед и подхватил с ленты их тяжелый чемодан, обмотанный скотчем. — Отлично. Пошли, Уилл. Уилл? Ты чего застрял? — Да… иду, — выдохнул он, поправляя лямку своего рюкзака. Блокнот внутри приятно давил на спину, но без той самой страницы он казался наполовину пустым. Они направились к выходу из терминала, стеклянные автоматические двери то и дело разъезжались, впуская внутрь холодный воздух Нью-Йорка. — Уилл! Эй, Уилл! — раздался вдруг громкий, запыхавшийся голос позади них, перекрывая гул толпы. Уилл замер как вкопанный. Этот голос он узнал бы теперь из тысячи. Он резко повернулся. Через толпу пассажиров, расталкивая людей и едва не сбивая с ног мужчину с дипломатом, бежал Майк. На нем уже не было форменной жилетки — только белая рубашка с закатанными рукавами (на правом предплечье белела аккуратная повязка, сделанная Уиллом) и расстегнутый на воротнике галстук. Его кудри были полностью растрепаны ветром, лицо покраснело от бега. Джонатан удивленно остановился, переводя взгляд с парня на брата. — Это еще кто? — нахмурился он. Майк подбежал к ним, тяжело дыша и уперев руки в колени, чтобы восстановить дыхание. Пассажиры недовольно оглядывались на него, но ему было плевать. Он поднял голову и посмотрел прямо на Уилла. В его глазах горел какой-то отчаянный, решительный огонь. — Черт… я думал, я тебя упустил, — выдохнул Майк, выпрямляясь. — Выход для экипажа задержали, эта дурацкая бумага по технике безопасности… В общем, я бежал через весь терминал. — Майк? — Уилл чувствовал, что его голос дрожит, а улыбка сама собой расползается по лицу. — Что ты здесь делаешь? — Я… я забыл кое-что, — Майк сунул руку в карман своих форменных брюк и достал оттуда маленькую, слегка помятую картонную карточку. Это был стандартный посадочный талон компании TWA, на оборотной стороне которого быстро, размашистым почерком были написаны цифры. — Вот. Он протянул карточку Уиллу. — Что это? — спросил он, принимая картонку. Его пальцы снова коснулись горячей кожи Майка. — Мой номер телефона, — сказал парень, и его голос вдруг стал тихим, почти робким. — Домашний, в Иллинойсе. И… номер моего пейджера. Я часто бываю в Нью-Йорке по работе. Ну, то есть, у меня рейсы сюда каждые две недели. С ночевкой в отеле у Кеннеди. Майк замолчал, словно испугавшись собственной смелости. Он отвел взгляд в сторону, потирая шею левой рукой. — В общем… если ты захочешь, ну не знаю, чтобы я снова побыл твоей натурщицей. Или если тебе скучно будет в этом твоем огромном Нью-Йорке… Позвони мне, ладно? Или скинь пейдж. Я отвечу. Обязательно отвечу. Уилл смотрел на цифры, написанные синей шариковой ручкой. Каждая черточка казалась ему сейчас самой важной вещью на свете. Весь страх перед незнакомым городом, вся тоска по дому — все это испарилось, уступая место чистой, звенящей радости. — Обязательно, — тихо, но твердо сказал Уилл. Он поднял глаза на Майка и улыбнулся — открыто и искренне. — Я позвоню, Майк. Кудрявый посмотрел на него в ответ, и его лицо озарилось той самой теплой, настоящей улыбкой, которую Уилл поймал в своем блокноте. — Ну… тогда до встречи в Нью-Йорке, художник, — сказал Майк. Он сделал шаг назад, помахал рукой (той самой, перевязанной) и, развернувшись, быстро пошел обратно вглубь терминала, скрываясь в толпе. Но его высокая фигура и черные кудри еще долго виднелись среди серых пальто и чемоданов. Уилл осторожно спрятал посадочный талон в карман своей джинсовки, прямо туда, где лежал плеер. — Итак… — протянул Джонатан, внимательно наблюдавший за всей сценой. На его лице медленно появлялась понимающая, хитрая улыбка. — «Натурщица», значит? И ты перевязал ему руку? — Заткнись, Джонатан, — засмеялся Уилл, чувствуя, как краснеют щеки. — Пошли ловить автобус. Мы опаздываем.