Краской и ручкой

Когда мир рассыпался на части, лишь краска может вновь показать, каким он был раннее. Но даже краске нужен тот, кто сможет её понять. Рейнхард, тяжело вздыхая, смешивает коричневую краску с жёлтой, чтобы подчеркнуть блеск в тёмно-карих глазах. Они подобны океану... В который ты же и выбрасываешь мусор. Он пытается выразить всю преданность в этих глазах. А потом вспоминает, что теперь в них не осталось ничего. Ни боли, ни преданности, ни страха. Ничего. Он думает несколько секунд. Прежде, чем высохнет краска. А потом дрожащей рукой набирает немного серо-белого цвета. Чтобы передать тусклость этих глубоких, словно ночной лес, глаз. Выхода нет. Ни в лесу, ни в этих глазах. Этот портрет — единственный способ увидеть его вновь. Увидеть таким, каким он был до всего этого... Усталый, но ведь сколько энтузиазма и надежд... Больше он никогда не будет таким. Нигде, кроме картины. Мир и сам как картина. Только картину можно сжечь, выбросить, разорвать... А вот мир... Рейнхард смотрит на запястье, которое сейчас не закрыто рукавом. Раны... Совсем свежие, и куда глубже внутренней боли. А есть и более давние. Трясущимися руками брюнет опять водит кисточкой по бумаге. Так же изящно и трепетно, как Днепровский водит ручкой по белоснежным страницам. "І навіть посеред усіх тих величних вогнів По-справжньому мене лиш твій холод зігрів. Коли від вітру здригалась уся пустеля Лиш ти стояв твердо, мов скеля..." На бледном лице появляется слабая улыбка, слова переносят вновь в то время, когда впервые встретились их души. Ничего драматичного, без красивых прилагательных. Иногда пауза смотрится красивее, чем длинные предложения... Непроизвольно Дима поудобнее откидывается на спинку своего кресла. Большую часть времени они молчали. Но стоило лишь киевлянину посмотреть в его глаза, в которых было что-то действительно светлое... И сердце замирало на секунду. Рейнхард сидел так же молча, не отводя взгляда, будто бы позволяя полюбоваться собой, чтобы потом по памяти перенести эти черты на бумагу. Правда, вдосталь насмотреться на него никогда не выходило. Вскоре Рейнхарду это надоедало. — Und weiter? — эти слова были холодно логичными. Но только от одного его голоса можно было забыть всё на свете. Металлический и властный. Но при этом было в нем что-то такое юное и глубокое... Дима, краснея, пытался говорить далее, но мыслями он был совсем не на переговорах уже. Тогда он и не мог подумать, что вскоре они начнут жить вместе. Это казалось чем-то бредовым и фантастическим... Но такие вот реалии, когда один рыжий придурок совершенно не умеет руководствовать ни армией, ни страной. Надо самим этим заниматься, надо учить... Ох, его многому надо учить. И моментами это даже раздражало, но в целом... Как же ему всё это нравилось. Буквально всё. Кроме слёз Димы. В такие моменты сердце сжималось с такой силой, что от боли приходилось кричать. Кричать о безответственности, слабости Димы... Как же жаль, что от этого ему лучше не становилось. Шпрее всегда был то холодным, словно лёд, то превращался в огонь, и в порыве гнева всё выжигал дотла. Но видеть его в моменты баланса.. Ох, это что-то слишком сладкое, как сон.. Подобно благословению от небес, и это чувство нельзя передать никакими словами, никакими цветами... В такие моменты словно весь мир останавливался. С каждым словом бумага словно начинает плавиться. А с каждым новым мазком краски выходит всё хуже и хуже. Видно, как нарисован мир, словно теперь его забыли растушевать. Теперь понятно, что всё это ненастоящее. И картина с каждым прикосновением краски становится всё уродливее и уродливее. Никакой четкости, глаза теперь не тусклые, не искристые... Они просто мёртвые. Это ещё лучше подчеркивает бледная кожа, которую художник пытается спасти румянцем. Набирает побольше краски, вроде нужного оттенка. Проводит кистью так аккуратно, насколько только может. И всё равно, движения неровные, цвет слишком неподходящий. Попытки исправить что-то только все ухудшают. Паника берет вверх, спасение картины уже похоже на состояние аффекта, когда девушка отчаянно спасает уже убитого возлюбленного, который успел покрыться трупными пятнами. Рейнхард пытается изо всех сил... Но румянец превращается в алую кровь, сколько бы брюнет не пытался бы что-то растушевать... Мертвые глаза наполняются слезами. Вся картина становится настолько нечёткой, что теперь уже сильнее напоминает далёкое воспоминания, или же давний сон... Слишком поздно. И немец понимает это. Он опять смотрит на свою работу, и только теперь останавливается. Здесь уже нечего спасать даже.... С удачного только волосы, хорошо передан рыжий цвет. Яркий, контрастный... Почти нереальный. Всё остальное даже слишком реальное. Румянец слишком уж похож на кровь. Блики в глазах уж больно напоминают слёзы. Рейнхард опять пытается... Но не выдерживает уже бумага. Очень намокает, когда немец пытается оживить глаза... Рвётся. Шпрее испытывает неподдельный ужас. Словно не картина не удалась, а будто бы он потерял что-то важное. Что-то, или кого-то.... А кто-то выводит чернилами буквы по бумаге, только вот уже они не могут скрывать всего, что было на самом деле. Каждое следующее предложение всё более мрачное. Кареглазый сжимает ручку посильнее. Может, он так пытается заставить её замолчать, но она не прекращает. Каждое её слово ощущается как удар. При чём настолько сильный этот удар, что смотреть на бумагу просто невыносимо. Она сразу же превращается на поезд, который отправляет в прошлое. И теперь можно физически ощутить всё те удары. Вновь. " ...А ведь я безумно любил твои глаза. Они как океан. К сожалению, теперь в них я увидел только ураган... " Приходится вспомнить последствия этого стихийного бедствия, и становится не по себе даже. Перед глазами опять темнеет. До тех пор, пока всё пространство не превращается в тот холодный подвал. В чувства приводит тот резкий крик, тот очередной удар, который кажется последним. Дима опять пытается как-то отговорить, но ведь бесполезно. Вновь больно. Он снова ощущает всё это на собственной шкуре, и теперь тошнота опять подкрадается к горлу. Ему так же страшно, как и тогда. Но теперь страшно из-за того, что даже после этого он не перестаёт любить. И тошно теперь от себя, а не от него, или ещё кого-то... Чувство вины захлёстывает, как и тогда. Теперь и тогда. А какая грань между этими двумя словами?... А граней нет, они всегда слишком размыты. Размыты даже сильнее, чем те краски на выброшенной бумаге. Теперь Рейнхард не повторит старых ошибок. Рука очень жжёт, особенно тогда, когда он набирает краску кисточкой. Нехотя приходится сжимать зубы. Но цвет краски того стоит. Стоит того, чтобы ножом выжимать побольше этой жидкости. Сначала цвет подходит для волос. Яркий, красный... Но при застывании он превращается в идеальный карий, прям как эти глаза....