Всё забыть

.

.

.

— Значит, вот как, – сказал Джесси тихо. — Вы пришли не потому, что хотели меня увидеть и поговорить. Вы пришли, потому что Вам что-то нужно. Как и всем. Как и всегда. Уолтер ничего не ответил. Ответить попросту было нечего. Потому что, в конечном итоге, Джесси был прав. Уолтеру был нужен Джесси, поэтому он и пришёл. Между ними повисло неловкое тягучее молчание. Каждый нашёл какую-то точку на полу и принялся активно сверлить её взглядом. Тишина была густой, как предгрозовой воздух, и такой же наэлектризованной. Каждый вдох Уолтеру давался с непосильным трудом, а каждый выдох был слишком громким. Признаться, первым делом ему до боли в сердце хотелось вцепиться в Джесси, сжать его хрупкие кисти и просто сказать о том, как он скучал. Сказать... Нет, хотя бы минимально намекнуть объекту его нескончаемой гиперфиксации о том, насколько он хотел с ним простого человеческого "увидеть и поговорить". Не заявляться с этим чертовым шантажом, предлагая взаимовыгодное деловое сотрудничество – а просто прийти и услышать его, столь приятный для ушей, голос, и увидеть его лазурно-голубые глаза, в которых он погряз на веки-вечные. В какой-то момент он даже поднял взгляд и произнес неуверенное "Джесси, я...", но парень этого даже не услышал (или же предпочел сделать вид, что не слышит – этого Уолтер знать не мог). Его лицо обуяло что-то очень красноречивое, и, казалось, очевидно читаемое, но что это – опознать Уолтеру не удалось. Должно быть, лёгкое отвращение вперемешку с всё тем же разочарованием; тем самым, которое отразилось в его глазах, когда Уолтер произнёс это мерзкое "или я тебя сдаю". Джесси смотрел не на него – а сквозь. Как будто Уолтер уже перестал быть человеком и превратился в функцию, в угрозу его мирному существованию – в очередного человека, который хотел его использовать. — Завтра после полудня я приеду, – наконец утвердил вслух Уайт, заставляя себя звучать уверенно. — Жди здесь. И... – он почему-то замялся, сам не понимая почему предстоящий рядовой вопрос звучал для него настолько интимно, —...номер телефона твой... он тот же? Он помнил этот номер наизусть. Семь лет помнил. Семь лет удерживал себя от того, чтобы не набрать его посреди ночи. И сейчас, спрашивая хотел узнать скорее оставил ли Джесси хоть что-то от той жизни? Или же поменял всё, включая себя самого? — А чё полностью меня пробить не получилось? – выплюнул Джесси, сжимая челюсти. Он смотрел злобно, затравлено и с нескрываемым раздражением – такого взгляда за ним Уолт не замечал никогда прежде. Стало быть, все эти годы он выстраивал эту угрожающе-агрессивную броню, и, признаться, получилось потрясающе. — Тот же. — Я наберу, – пытаясь держаться уверенно, произнес Уолтер и попятился назад к машине. Сердце стучало столь сильно и отчаянно, что хотелось вырвать его из костяной клетки; освободить эту кроваво-алую птицу, абы она наконец пустилась в вольный полёт. Он шёл к машине, чувствуя на себе взгляд Джесси – тяжёлый, обжигающий – и боялся обернуться. Боялся, что если обернётся, то не выдержит и скажет что-то, отчего Джесси поймет, что никто его не сдаст, а потому просто пошлёт Уолта на три заветные буквы. Видеть Джесси впервые за вечность, ощущать на себе его затравленный взгляд и слышать всю эту желчь в голосе – было просто невыносимо. Счастье и бесконечное горе сплелись в один тугой узел где-то в груди. Счастье зародилось сразу, как только Уолт увидел его, ведь он был жив, ведь стоял перед ним, ведь его глаза всё ещё были того самого обворожительного цвета, который Уолтер помнил все эти годы. Горе пришло с осознанием того, что он смотрел на него этими прекрасными глазами с ненавистью; он стал чужим. И осознание того, что Уолтер сам сделал его таким – своим выбором, своим бескомпромиссным решением, своим многолетним отсутствием – лишь ухудшало ситуацию. И даже теперь, когда он наконец вернулся, он вернулся не с безусловной любовью, а с жёстким ультиматумом.

.

.

.

Следующее утро было первым за последнюю вечность, которое началось не с трагичного осознания бессмысленности бытия. Уолтер буквально подлетел с семейного ложа – не встал, не поднялся, а именно выпорхнул, как будто кто-то сдёрнул с него невидимый груз, который давил на плечи все последние годы. Он мимоходом поцеловал спящую рядом Скайлер в лоб – легко, почти невесомо – и окрылённо пошёл собираться. Сегодня ему снова предстояла встреча с Джесси. Да, сам Джесси не был ему рад. Да, это разбивало сердце в щепки; видеть в его глазах не согревающее душу тепло и не воодушевляющую надежду, а глухую, оборонительную злость и презрение – критически больно, но... Но всё же это был Джесси. Его Джесси Пинкман, по которому он горевал всё это нескончаемо долгое время. И сон – странный, обрывочный, полузабытый – удивительным образом внёс в его сознание простую, кристально ясную отныне мысль: теперь он снова будет видеть своего мальчика. Видеть часто, очень часто разговаривать, и даже вместе заниматься химией – пусть уже и не той самой химией, которая когда-то стала их общим языком, их мостом, их убежищем... Но химией, которая станет их общей тайной и, он очень надеялся, их общей отдушиной. И пусть Джесси сейчас смотрит на него как на врага – это всяко лучше, чем если бы не смотрел вовсе. Всё было лучше, чем семь лет тишины, пустоты и попросту бессмысленного существования. И в этих обстоятельствах, когда сошёлся рак, страх, беспомощность и потребность в чём-то "большем" – это был лучший из возможных исходов; буквально пик, о котором можно было мечтать. Поскольку теперь он перед смертью сможет не только оставить после себя наследство – действительно большие деньги, которые обеспечат его семью – но и провести остаток жизни с тем, в ком души не чает; с тем, с кем искренне хочет быть рядом; с тем, кого он любил – и, он знал это теперь с абсолютной, беспощадной ясностью – продолжает любить до сих пор. Пусть даже Джесси его ненавидит. Пусть даже он согласился только из страха. Пусть. Это ничего не меняло. Джесси будет теперь рядом – и одного этого было достаточно, чтобы Уолтер почувствовал себя живым впервые за долгое, бесконечное долгое время.

(...)

Собравшись, он отправился в школу. Впервые с момента окончания собственного обучения – не с целью учить нежелающих находиться на его уроках оболтусов. Сегодня он заявится туда в выходной день, чтобы похитить школьное имущество. Мысль эта – абсурдная, дикая, совершенно не совместимая с образом примерного учителя, которым он был пятнадцать лет – вызывала у него странное, почти эйфорическое возбуждение. Сердце билось где-то в горле. Здравый рассудок кричал о том, насколько это неправильно, ведь он понимал, что это первый шаг к неизбежному изменению всей его "правильной" жизни. Той жизни, которую он выстраивал десятилетиями; в которой он был мужем, отцом, налогоплательщиком и добропорядочным гражданином. Это было самым настоящим побегом от прошлой жизни, которая после диагноза казалась ему тюрьмой. И вот он вошёл в пустое помещение – суббота, школа была закрыта – и аккуратно, методично, с той самой тщательностью, которая когда-то сделала его лучшим химиком в лаборатории, собрал всё необходимое. Колбы. Пробирки. Реактивы. Всё, что могло понадобиться для первой варки. Он складывал оборудование в коробки, и руки его не дрожали. Только сердце продолжало колотиться, и то – не от страха, а от какого-то пьянящего предвкушения. Он делал это. Он действительно делал это. После семнадцати лет безупречной службы он крал школьное имущество, чтобы варить метамфетамин со своим бывшим учеником. Если бы кто-то сказал ему об этом год назад, он бы рассмеялся в лицо. Теперь же это было его реальностью. Впопыхах он погрузил коробки в багажник своего понтиака, боязко оглядываясь по сторонам, следом сел за руль и устремился по знакомому адресу. Город проплывал за окном – серый, пыльный, равнодушный. Уолтер смотрел на дорогу и думал о том, что совсем скоро он увидит Джесси снова. Что сегодня они будут вместе – пусть не так, как он мечтал когда-то, но всё же вместе. Что сегодня начнётся новая глава его жизни. Последняя глава. И он хотел прожить её так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Он хотел прожить максимально близко к Джесси.

.

.

.

Примчавшись к дому своего бывшего ученика, Уолт почти выбежал из машины, устремившись к багажнику. Джесси в то же время дожидался его, сидя на стуле в таких привычных ему оверсайз-штанах и многослойной одежде. На лоб он натянул чёрную шапку; "раньше из-под неё точно выглядывали бы взъерошенные волосы" – подумал про себя Уолт, но причёска юноши стала ощутимо короче с тех пор. Он вальяжно сидел, закинув ногу на ногу, и потягивал какое-то дешманское пиво, крайне раздражённо поглядывая на гостя. В его взгляде читалось всё: и нежелание вообще находиться здесь, и глухое недовольство тем, что его вынудили, и что-то ещё – что-то, что Уолтер не мог расшифровать, как бы ни старался. — Так и будешь сидеть? – наконец подал голос Уолт, смотря на Джесси. Тот лишь томно вздохнул, отхлебнул пива и нехотя побрёл к машине. Двигался он медленно, подчёркнуто лениво, всем своим видом демонстрируя, что находится здесь исключительно против своей воли. Уолтер поглядывал на него – на эту знакомую походку, на эти опущенные плечи, на эту привычку сутулиться – и чувствовал, как сердце сжимается от смеси нежности и горечи. Семь лет прошло, а Джесси всё ещё был тем же колючим, ранимым мальчишкой, которым он его запомнил. Просто теперь колючек стало больше. И все они были справедливо направлены против него. — Колба Кьельдаля, большая вытяжка, восемьсот миллилитров, раритет, очень редкая, – Уолт принялся ознакомлять с ассортиментом наворованного, поочередно беря в руки принадлежности. Он говорил быстро, с тем самым азартом, который всегда появлялся у него, когда речь заходила о химии. — Вот новая коллекция добра: мензурки, коническая колба Эрленмейра, но отдельным номером идёт перегонная колба с широким основанием на целых пять тысяч миллилитров. Джесси лишь перевёл взгляд на содержимое багажника – лениво, без особого интереса, и показал пальцем: — Я готовлю вон в таких, в больших. — В этой? — Уолтер проследил за его жестом, взял в руки пробирку и невольно поморщился. — Нет, это же мерная колба. Нельзя в ней ничего приготовить. — Ну я готовлю же. — Нет, не готовишь, – с легким негодованием ответил Уайт. — Мерная колба предназначена для общего смешивания и титрирования. В ней нельзя аккумулировать тепло. Для этого предназначена перегонная колба, – продолжил посвящать в подробности Уолт, но в какой-то момент, увлёкшись, слишком увлёкшись, крайне опрометчиво по-учительски спросил: — Ты чем вообще занимался на моих уроках? Джесси максимально отстранённо выругался про себя, буркнул что-то неразборчивое и добавил красноречивое: «Мудила». Слово это прозвучало негромко, даже почти беззлобно, но Уолтер услышал. Услышал то, что стояло за этим словом – не просто раздражение на глупый вопрос, а старая, незаживающая обида. "Я занимался тем, что смотрел тогда на Вас, мудила. Я занимался тем, что влюблялся в Вас, пока Вы это всё поддерживали. А потом, когда Вы меня выкинули как котёнка – мне было уже не до химии как-то". Этого Джесси не сказал, но Уолтер услышал. Потому что он сам думал ровно о том же. Слишком неуместный вопрос. Потом Джесси перешёл окончательно в нападение – в раздосадованных чувствах, с той же колючей оборонительной злостью, которая стала его второй натурой. — Я вам ещё вот чё скажу. Это, – он обвёл пробирки руками, — это Вам не химия. Это, блять, искусство, ясно? Варево – это искусство, – с нескрываемым раздражением сказал он и потом самодовольно добавил: — А то дерьмо, что я варю – это бомба. Так что не вам мне указывать. Уолт тут же ответил – спокойно, но с той самой стальной интонацией, которая когда-то заставляла весь класс замолкать: — Вот именно: то, что ты готовишь – это дерьмо. Я видел вашу так называемую лабораторию – это нелепость. Мы с тобой, – он слишком выразительно выделил это «с тобой», и на мгновение их взгляды встретились, — не будем готовить мусор. Мы будем синтезировать химически чистый продукт, который сам себя рекламирует. Никаких примесей, никакой присыпки и, – он устремил палец прямо на Джесси, — никакого перца. — Эу, чилли – это моя гордость, — возразил Джесси. — Больше нет, – отрезал Уолтер. Потом он прочитал ещё краткую лекцию по технике безопасности – про перчатки, про вентиляцию, про важность обзавестись раковиной для срочного промывания глаз, про то, что метамфетамин не прощает ошибок, на что получил очевидно нелестную реакцию со стороны взбешённого Джесси. Тот закатывал глаза, цокал языком, демонстративно отворачивался и отказывался "наряжаться как петушок", но Уолтер продолжал говорить – спокойно, методично, не повышая голоса. Он знал, что Джесси слушает. Даже когда тот делал вид, что не слушает. Даже когда он бормотал себе под нос ругательства. Он слушал – так же, как когда-то на уроках, когда Уолтер объяснял про экспоненциальную зависимость. После они дружно перетащили всё добро в гараж Джесси, стали друг напротив друга, и тот резюмировал, что всё это должно пропасть из его дома не дольше чем через сутки. Ведь он "не срёт там, где ест", а следовательно: готовить у себя дома не будет. Уолтер не стал спорить. Он добился главного: Джесси согласился. Пусть сквозь зубы, пусть с ненавистью во взгляде, пусть – он согласился. И теперь у них было что-то общее. Что-то, что связывало их сильнее любых слов. Химия. Всего лишь химия. Но для Уолтера она значила гораздо больше. И речь была далеко не только в деньгах. — И где же тогда будем готовить? — Это Вы мне скажите, Ваша ж была затея, – всё тем же раздраженным неприветливым тоном продолжал Джесси. — Хотите загадить всё вокруг - гадьте в своём доме. Уолтер почти стыдливо отвёл взгляд. Увидев это, Джесси сразу добавил: — Не-е, не покатит, надо же, – и закатил глаза. — А что... – Уолт на момент задумался, — что если нам снять какой-нибудь контейнер? Ну, есть такие оранжевые гаражи... — Не, – отсёк Джесси. — Не пойдет. Там всё схвачено, даже собаки рыщат постоянно. Фургон, – вдруг выдал. — Вот что нам нужно. — Типа... Как трейлер Виннебаго? — Ага, – Джесси наконец посмотрел на своего собеседника, и впервые без столь очевидной агрессии продолжил. — Я знаю типка, который хочет толкнуть такой. Он ток на природу в нём ездил. Передвижная мет-лаба – это ж просто бомба, – Джесси сам настолько загорелся идеей, что почти позабыл о своей броне; говорил так воодушевленно и открыто, что у Уолта перехватило дыхание. — Можно уехать куда-нибудь в захолустье. Будем неуловимыми как Чип и Дейл, – подытожив, Джесси едва слышно фыркнул. Уолтеру идея очевидно тоже пришлась по душе, и ещё больше ему пришлось по душе то, что впервые с их встречи – он узнал Джесси. Того самого Джесси.

(...)

Закрыв гараж, они сразу отправились в банк, Уолтер снял все свои накопления и принес их Джесси, дожидающемуся его в машине. — Вот, – протянул через окно конверт. — Чувак, здесь даже семи косых нет, слышь, – оглядев содержимое конверта, резюмировал Джесси. — А мой парниша просит восемьдесят пять. — Это всё, что у меня есть. Ты же наркодиллер, – слишком буднично сказал Уолт, сам удивляясь тому, что так легко принял истину, — как-то договоришься. Джесси машинально отвел взгляд, улыбнулся каким-то своим мыслям и лукаво, с примесью какого-то болезненного веселья, выдал: — Вы не такой, каким я Вас помню со школы, – отвел взгляд, сжимая деньги в руках. — То есть, ваще не такой. Отчего-то эти слова обожгли сердце кипятком, Уолт поспешно взглянул на наручные часы: — Мне пора, – и тут же поспешил ретироваться, пока парень не заметил резкую перемену его настроения. — Подождите, стойте, – вдруг позвал его Джесси. На момент Уолту подумалось, что он захотел смягчиться, что-то добавить, чтобы ситуация стала позитивнее. Лишь на момент. — Зачем Вы это делаете? Нет, правда, зачем? — А ты зачем это делаешь? — Из-за бабосиков, ну, в основном. — Вот и ответ, – отрезал Уолт, снова развернулся и направился к своей машине. — Не-е-е, – раздалось громкое протяжное отрицание сзади. Мужчина остановился и снова развернулся к парню. — Ладно те, чувак. Кто-то насток правильный, как Вы, с занозой в жопе вдруг в шейсят лет, или скок Вас там, вдруг решил кинуться во все тяжкие? — Мне пятьдесят, – почти оскорблено отрезал Уолтер. — Странно это всё, – активно жестикулируя, продолжил Джесси. — Что-то не сходится. Слушайте, ну, если Вы рехнулись или ещё чё, ну, – он вдруг перешёл на полушепот: —... в смысле свихнулись или у Вас там депрессуха какая, я только предполагаю... Я должен знать, окей? Это и меня терь касается. Уолт на несколько мгновений замолчал, устремил взгляд вдаль. В голове тут же нашелся самый правдивый ответ: "я умираю", но озвучивать его было бы слишком самонадеянно, слишком жалостливо, а жалости он не хотел; особенно не от Джесси. Потому он лишь выдал: — Я проснулся, – развел руками, и снова посмотрел на крайне ошеломленного Джесса. — Хааа... Чё? – шокировано переспросил парень. Удаляясь, Уолт лишь бросил: — Купи фургон. Завтра начинаем. Джесси остался стоять на месте, глядя вслед удаляющемуся понтиаку. Конверт с деньгами всё ещё был зажат в его руке – жалкие семь тысяч, которые мистер Уайт, судя по всему, собирал годами, откладывая по крохам. Он пересчитал их дважды, но сумма не изменилась. Семь тысяч. Его дружбан просил свыше восьмидесяти кусков. А этот псих – его бывший учитель, чёрт возьми, только что попросил на эти деньги намутить лабу. — Купи фургон, – повторил Джесси вслух, пробуя эти слова на вкус. Они были абсурдными, дикими; они звучали так, будто Уайт действительно верил, что они собираются делать это всерьёз. Что это не просто шантаж, не просто отчаянный жест человека, который не знает, что делать со своей жизнью, а самый настоящий бизнес-план. И это приводило в ужас больше всего. Ведь чертов мистер Уайт говорил так, будто он всё продумал. Будто у него была рабочая система. Будто он действительно собирался варить мет со своим бывшим учеником и не видел в этом ничего странного. Джесси вернулся домой, бросил конверт на стол и уставился на него. Семь тысяч. И фургон. И колбы, которые Уолтер привёз в багажнике: колбы, которые он, оказывается, спёр из школы. Из школы! Спёр! Мистер Уайт! Человек, который тысячу лет был примерным учителем, который ставил ему оценки и читал лекции о морали: этот человек только что украл школьное оборудование и привёз его к нему в гараж. Это не укладывалось в голове. Это противоречило всему, что Джесси знал о мистере Уайте. Всему, что он помнил. Всему, во что он когда-то верил. — Вы реально рехнулись, – сказал Джесси в пустоту. — Вы реально, блять, рехнулись. Я же Вас знаю. Вы же меня... – он осёкся, не закончив фразу. Не потому что не знал, чем её закончить, а потому что знал слишком хорошо. Он знал этого человека. Знал его семь лет назад – того, кто смотрел на него через класс, кто утверждал, что влюблен, кто целовал его под дождём, а потом просто бросил, потому что так правильно. Тот Уолтер был холодным, расчётливым и смертельно боялся нарушить правила. Он выбрал долг вместо... вместо всего. Он выбрал жену, семью и правильную жизнь. И теперь этот самый человек стоит у него на пороге и говорит: "Давай варить мет. Купи фургон. Мы будем партнёрами". Что, чёрт возьми, случилось за эти семь лет? Что изменилось? Почему сейчас? Почему он? И главное – почему Джесси, несмотря на всю злость, несмотря на всю обиду, несмотря на то, что Уолтер его шантажирует, почему он всё ещё стоит здесь и рассматривает этот чёртов конверт? Почему он не послал его сразу? Почему он вообще согласился? — Потому что ты мудак, вот почему, – ответил он сам себе. — Потому что он тебя на крючке держит, и ты ничего не можешь сделать. Ведешься как маленькая трусливая сучка. Что б там не случилось, хуй бы он тебя сдал, особенно при условии, что ты знаешь его "маленький секретик". И эта мысль очевидно не приносила облегчения. Где-то глубоко была и другая мысль: он хотел отмщения, хотел, чтобы чертов Уолтер Уайт увидел от чего отказался, и увидел, на какую жизнь в итоге обрек и себя, и его. Ему очень хотелось отыграться хоть как-нибудь, и, признаться, хотелось, чтобы человек, что когда-то втащил его в любовные игрища, а после выкинул – сам оказался выкинутым. Джесси сжал конверт в руке, смял его край, и набрал друзьям. Нужно отвлечься и развлечься.

.

.

.

Сразу после встречи, Уолтер отправился в магазин к Скайлер и Младшему, чтобы купить новую одежду сыну. Он пришёл как раз в момент, когда они уже выбирали штаны. Скайлер держала в руках несколько пар, Младший сидел на банкетке и что-то недовольно бормотал насчёт фасона, а вокруг витал тот самый шум, который бывает только в магазинах одежды по выходным: чужие голоса, музыка, шорох вешалок. Уолтер был где-то глубоко в своих мыслях. Где-то там, где ещё не остыли следы сегодняшнего утра: колбы в багажнике, запах пива, знакомое лицо под чёрной шапкой, резкое "мудила", справедливо брошенное в его адрес сквозь зубы. Джесси злился. Джесси ненавидел его – и Уолтер не мог его за это винить. И всё же Джесси согласился. И фургон, и семь тысяч, и завтрашняя встреча – всё это крутилось в его голове, наслаиваясь на обыденную реальность, в которой он, Уолтер Уайт, школьный учитель, должен был сейчас выбирать сыну джинсы. Это казалось почти сюрреалистичным. Но он всё же пытался включиться в семейную процессию. Опустился на колено, помог натянуть джинсы сыну – тот морщился, ворчал – и потом вместе со Скайлер оценивающе смотрел на обновку, пока Уолт-младший крутился перед зеркалом. А потом позади раздались смешки. Те самые – громкие, противные, полные подросткового презрения. Трое парней, на вид на пару-тройку лет старше Младшего, стояли у соседнего ряда и откровенно потешались над ним. Уолтер услышал обрывки: "мамочка-мамочка...", "...мамочка, надень мне штанишки...", "...я обкакался..." – и что-то внутри него оборвалось. Не медленно, не постепенно – резко, как перетянутая струна. Скайлер уже повернулась в их сторону и открыла рот, чтобы что-то сказать – она всегда брала такие ситуации на себя, но Уолтер опередил её. Впервые в жизни он не стерпел. Не отступил. Не позволил жене разбираться с этим самой. Коротко покачал ей головой – и быстрым шагом направился к заднему выходу. Она не поняла. Никто не понял. Он вышел через заднюю дверь, обогнул здание по внешней стороне и через несколько секунд уже входил через главный вход – со спины к тем самым парням. Никто не заметил его приближения. Никто не ожидал. А в следующую секунду Уолтер уже влетел ногой в голень главного задиры – того самого, который смеялся громче всех. Парень рухнул на пол с глухим стуком. Уолтер прижал его ногу к полу подошвой и надавил – не со всей силы, но достаточно, чтобы тот взвыл. — Ну что, тяжело ходить? – процедил Уолт, глядя на него сверху вниз. Подросток пытался вырваться, орал, чтобы тот отвалил. Его друзья замерли в ступоре. Но Уолтеру было всё равно. Впервые за долгое, очень долгое время ему было абсолютно всё равно. Громила наконец вырвался. Поднялся на ноги, тяжело дыша, и вплотную подошёл к Уолтеру – глаза горят, кулаки сжаты. — Ща я тебя порву, мужик. — Что ж, у тебя только одна попытка, – злобно процедил Уолтер сквозь зубы, даже не думая отступать. — Не схалтурь. Парень замер. Его друзья переглянулись неуверенно, нервно. Уолтер заметил это и бросил короткий, презрительный взгляд за спину громилы: — Или что, без своих подружек не можешь? Давай. Я весь твой. Я жду. Давай же! – с каждым словом его голос становился громче, агрессивнее, и в какой-то момент он почти кричал – на весь магазин, на весь мир. — Ну, ну, – заговорил друг громилы, осторожно кладя руку ему на плечо. — Пошли, хрен с ним. — Идём, – добавил второй, отходя назад. — Псих, – выдавил громила, прихрамывая уходя. Его голос дрожал: не от боли, а от унижения. Уолтер проводил их взглядом. Грудь вздымалась от частого, тяжёлого дыхания. Сердце колотилось где-то в горле. Но на лице – ни тени раскаяния. Только странное, почти незнакомое чувство: удовлетворение. Он сделал это, защитил своего сына: не словами, не чужими руками – сам. Скайлер и Младший смотрели на него с изумлением. Скайлер явно не узнавала своего мужа – это было уж слишком на него не похоже. Тот Уолтер, за которым она была замужем долгие годы, никогда бы не... никогда бы не... Она даже не могла подобрать слов. Младший, напротив, смотрел на отца с нескрываемым восхищением. Он не помнил, чтобы отец когда-нибудь так за него заступался. Чтобы вот так – резко, без колебаний. Он даже забыл о штанах. Уолтер же стоял, поправляя манжет рубашки, и смотрел на своё семейство с лёгкой, почти незаметной тенью самоудовлетворения на лице. Он не знал, что теперь скажет Скайлер. Не знал, как объяснит это. Но впервые за долгое время он чувствовал, что сделал что-то правильно. Что-то, что имело значение. Что-то, за что ему не было стыдно. И это было странно – потому что сегодня он уже украл школьное оборудование. Сегодня он уже шантажировал своего бывшего ученика. Сегодня он уже сделал первый шаг в новую жизнь. И, кажется, он не собирался останавливаться.

.

.

.

Следующий день наступил незаметно. Утро пронеслось мимо – обыденное, скомканное, заполненное мыслями, которые Уолтер не мог ни остановить, ни додумать до конца. Завтрак с семьёй, короткий разговор со Скайлер, что-то про счета, что-то про школу – он отвечал односложно, невпопад, и она снова смотрела на него тем самым взглядом, который он уже научился узнавать. Взглядом, в котором было больше тревоги, чем она готова была высказать вслух. Он сделал вид, что не заметил: нужно было спешить. К полудню он уже был с Джесси в скалистой пустыне, в фургоне. Они доехали туда почти молча. Дорога была долгой, пустынной, однообразной – бесконечные мили выжженной земли, песок, дрожащий от жары горизонт. Уолтер смотрел на дорогу, Джесси смотрел в окно. Перебросились лишь парочкой фраз – что-то про маршрут, что-то про оборудование, и вслушались в музыку из старого приёмника. Музыка была единственным, что заполняло тишину между ними, и Уолтер был благодарен ей за это, потому что тишина эта была слишком громкой. Слишком много в ней было невысказанного. Слишком много прошлого. Как только приехали, Джесси выбрался из фургона первым. Он легко, по-мальчишески взобрался на скалу поблизости и замер там, вглядываясь в горизонт. Уолтер остался внизу, у трейлера, и смотрел на него – на его фигуру, очерченную полуденным солнцем, на его руку, приставленную козырьком ко лбу. В этом было что-то до боли знакомое. Что-то из прошлого, когда Джесси точно так же стоял на школьной парковке, щурясь от ветра, и говорил ему что-то в духе: "Вы единственный, кто пытался меня собрать". — Ничего, кроме коров! – прокричал Джесси, прерывая его мысли. Голос его эхом разнёсся над пустыней. — Вижу большой коровник, где-то в двух милях отсюда, но из людей никого. — Коровник? – опешив, переспросил Уолтер. Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. — Да, где они живут. Ну, коровы, епта. Дом коров. Уолт закатил глаза. Медленно, с выражением глубочайшего страдания на лице. Потом отвернулся в сторону автомобиля и тихо, почти беззвучно пробормотал себе под нос: — Коровник... Дом коров... Господи, дай мне сил. — Короче, хрен с ним, чувак. Бля, да, давайте тут готовить, – резюмировал Джесси, спускаясь со скалы. Уолтер уже не слушал. Он подошёл к фургону, взял в руку вешалку и принялся снимать штаны. Движения были деловитыми, будничными, будто не было в них сейчас ничего и близко странного. Джесси, приближающийся к нему, вдруг остановился как вкопанный. На его лице появилось что-то среднее между удивлением и смущением – он явно не на шутку опешил. Рука, которой он хотел поправить шапку, замерла на полпути. Глаза расширились. — Э-э-э... Вы чё делаете...? Уолтер, не оборачиваясь, спокойным, почти лекционным голосом резюмировал: — Это чистые вещи. Нельзя идти домой, воняя как метамфетаминовая лаборатория. Он расстегнул пуговицы рубашки, снял аккуратно, чтобы не помять, и принялся вешать её на заранее припасённую вешалку. Движения его были точными, выверенными, лишёнными и тени стеснения. Джесси всё ещё стоял на том же месте, не в силах отвести взгляд. Он моргнул. Потом ещё раз. — А эти... – он запнулся, подбирая слова. — Труселя свои белые хоть оставите...? Уолтер наконец развернулся к парню. Обыденно вздохнул – так, как вздыхают родители, которым надоело объяснять очевидное, и бросил: — Пойдём, время уходит. И залез в фургон. В одних трусах. Джесси остался стоять снаружи. Он смотрел на открытую дверь фургона, и в его голове происходило что-то, чему он сам не мог подобрать объяснения. С одной стороны – это было до абсурда смешно. С другой – до абсурда странно. Мистер Уайт. Его бывший учитель. Человек, который семь лет назад читал ему лекции о морали. Стоял сейчас в фургоне в одних трусах и готовился варить метамфетамин. Джесси наконец отошёл от оцепенения. Уголки его губ дрогнули. Он улыбнулся каким-то своим мыслям – улыбка получилась кривая, озорная, почти мальчишеская, и тихо сказал сам себе: — О господи... А в следующий момент достал камеру из кармана штанов. Зайдя в фургон, он тут же навёл объектив на Уолтера, который подготавливал рабочее место – всё так же стоя в белых огромных труселях и в рабочем, похожем на латексный, фартуке. Спина Уолтера была напряжена, он что-то переставлял на столе, не оборачиваясь. Солнце из маленького окошка падало на его плечи. — Вау, у вас отличный видок чё, – задорно протянул Джесси, устремив объектив камеры пониже. — Вы как минимум второй самый главный педик в мире. — Может, заткнёшься и поможешь? — отозвался Уолт, не оборачиваясь. Он всё ещё был повёрнут к Джесси спиной и потому не видел, что тот снимает. Просто продолжал что-то смешивать в колбе – методично, сосредоточенно. — О-о-о-да, зажигай, детка, зажигай, — всё ещё тянул прикол Джесси, пританцовывая на месте. Камера в его руках дрожала от смеха. И в этот момент Уолтер наконец обернулся. Увидел камеру. Увидел ухмыляющегося Джесси. Его лицо изменилось мгновенно – от непонимания к ярости. — А ну выключи! Он рванулся к Джесси, попытался выхватить камеру, но тот уже отскочил назад, смеясь в голос. Несколько секунд они боролись – Уолтер в трусах и фартуке, Джесси с камерой в вытянутой руке, пока наконец Джесси не сдался и не выключил запись. Но улыбка с его лица никуда не делась. Он всё ещё смотрел на Уолтера – взъерошенного, раскрасневшегося, и в глазах напротив было что-то, что-то похожее на... нет. Он не дал себе додумать эту мысль. Наверное, показалось. Просто убрал камеру в карман и хлопнул в ладоши: — Ладно, ладно, всё, работаем. Дальше начался процесс. Джесси сидел на стуле, крутился, смешивал химикаты. Надев наушники, принялся что-то взвешивать – его голова слегка покачивалась в такт музыке, доносящейся только ему. Уолт попутно занимался тем же и контролировал действия своего новоиспечённого напарника – поправлял, когда тот ошибался, подсказывал, когда тот зависал. Временами их плечи почти соприкасались, и тогда Уолтер отодвигался – ровно настолько, чтобы сохранить дистанцию. Ровно настолько, чтобы не выдать себя. Пахло химикатами и нагретым металлом. За окнами фургона простиралась бесконечная пустыня. И в этом странном, почти нереальном антураже они работали: бывший учитель и бывший ученик, и между которыми, медленно и неотвратимо, возрождалось то, что Уолтер считал похороненным навсегда. Или ему просто очень сильно хотелось в это верить. Когда они закончили, Джесси склонился над синтезированными кристаллами, смотря на них с богемным восхищением: — Да они ж как стекло... Тут у Вас, Боже... Да тут у Вас кристаллы по пять сантиметров, а есть и больше... Это ж чистое стекло! – поражённо жестикулируя, восклицал Джесси. — Вы ебучий художник! Это ж произведение искусства, Мистер Уайт! — Ну, вообще-то, это базовая химия, – буднично сказал Уолт, но его подсознание тихо ликовало. — Но, спасибо, Джесси, я рад, что вышло приемлемо. — Приемлемо?! – почти возмутился парень. — Да Вы, блядь, шеф-повар. И каждый наркот отсюда до хуй знает докудова захочет этим упороться! – не переставая восхищаться, лепетал Джесси. — Бля, я обязан это попробовать! Услышав это, Уайт тут же дёрнулся с места: — Нет! Нет, – махнул он рукой к Джесси, в его голосе почти доподлинно просквозило волнение. — Нет... Мы только продаем. Сами не употребляем. — Э? С каких это пор? – возмущенно спросил Джесси. — Вы, видать, полиции Маями пересмотрели. Так не бывает. — Ха... – вздохнул Уайт, и во вздохе этом было слишком уж много того, что он не мог озвучить. Сожаление, грусть, нежелание мириться с тем, кем стал его мальчик. Или, точнее, кем продолжил быть, после того, как "их пути разошлись". — И что, как мы поступим дальше? — Завтра приготовим ещё, а пока... – улыбаясь, Джесси пинцетом поместил один кристалл в зип-пакет, —... я знаю с кем перетереть. Оказавшись возле дома Джесси, они расселись по своим автомобилям, и устремились кто куда: Уайт - домой, а Пинкман поспешно ретировался на встречу с диллером, чтобы переговорить о новом товаре. Уолтер же тихо выдохнул под нос, подумав: "Всё прошло намного лучше, чем могло..."