never do

Опустевший три часа назад собор успел остыть после беспощадных лучей июльского солнца и людского пота, впитав в себя проникающий сквозь витражи лунный свет. Дьякон стоял неподвижно перед фреской, устало сгорбившись и сложив руки на животе, пока в тысячный раз разглядывал нарисованные подвиги Барбатоса с таким вниманием, словно и не знал их наизусть. Разноцветные блики, пользуясь его отрешённостью, мягко легли на упругие щечки закружив в медленном танце. Долгие минуты мысль в голове приобретает ясные формы и очертания, сопровождая священнослужителя к иконостасу. Взгляд, лишённый всякой радости, тяжело скользит по образу великого Анемо Архонта перед собой, безразлично вглядываясь в выученный абрис. Тишина вокруг сгущается в мгновение безмолвия, проникая в голову, сдавливая виски, грубо и бесцеремонно вынуждая Далию слушать собственное встревоженное тоской сердцебиение. Сколько ночей он провёл и проведёт в одиночестве, думая, что молитвы Архонту и возглашение ектений спасают его? Сколько ночей он выдержит без Лоэна? Дьякон складывает непослушно подрагивающие ладошки у груди и со стыдом опускает голову к холодной кафельной плитке. Снова исповедь о нём. Хрупким шёпотом из искусанных уст льются намозолившие спустя долгие годы воззвания, наполняя липкую глушь сладким, угасающим голосом посредника. Хоть бы он был здоров, хоть бы вернулся живым, хоть бы всё ещё любил, как прежде. Хоть бы быть его единственным на оставшиеся века. Просьбы в голове перебивают друг друга в отвратительном ритме, тонкие брови собираются у переносицы… ..а под накрахмаленную рубашку лезут холодные руки? Далия крупно вздрагивает в чужих тисках, нервно выпрямляя спину. Мозолистые пальцы по-хозяйски устроившиеся под слоями одежды гладят впалый живот, большим пальцем обводят пупок и грешно плетутся ниже, зарываясь в неприлично короткие для церкви шорты. Лоэн сухими губами жмется за заострённое ушко, лижет, подобно собаке, широко и жадно, до слабого стона кусая мягкую мочку. Стыдно. Как ему стыдно. Свободная рука заместителя капитана с неожиданной резкостью хватается за тонкую шею и душит до первой хриплой мольбы возлюбленного. Лоэна было слишком много, больше, чем было прочитано просьб о нём. Дьякон, опьяненный близостью, одурелый от запаха любимого тела, где пот пересекал границы крови, смешиваясь в ужасное месиво запаха, беспомощно и грязно толкался аккуратным членом в чужой кулак. Единственной опорой после предательства размякших ног стала крепко прилипшая к шее ладонь. Далия висел на чужой хватке, задыхаясь от нехватки кислорода, почти падая на острые коленки. Ладонь на члене сжалась больно, до слёз в чужих очах, темнеющих от отвратительного чувства удовольствия. Слабое тело, волей капитана, прижалось к ледяному столбу, щекой ударяясь о выбоины старинной колонны. Осипший голос боялся всякого стона, только жадно глотая воздух пропитанный «любовью» рыцаря к Далие. Неласковые движения Лоэна доводят Далию до второго оргазма, выжимая из груди почти прозрачный стон. Ослабшее тело больше не держит никто, позволяя с грохотом упасть на твёрдую плитку под собой. Слипшиеся веки, словно склеенные мёдом, открываются с трудом. Сострадающее прикосновение ветра ко лбу будит дьякона, возвращая в реальность еще более жестокую, чем оказался его сон. Толстые деревянные двери неприступного собора, что не защитили дитя от кошмара, открываются навстречу колючему воздуху, пропуская исхудавшую фигуру вперёд. Далия покидает церковь глубокой ночью, под сияющие на жарком небе мириады звёзд, охваченный нахлынувшим чувством одиночества, что стало родным для него. ..хоть бы всё еще любил