Ты меня выдумал

401 год Эры Исхода Профессор Корсарин молча выслушал последние, затихающие в коридорах сигналы сирены, извещающие о начале занятий. А затем медленно, с легким прищуром обвел взглядом притихшую аудиторию. — Ну что же, господа мыслители, — Корсарин прервал молчание, мягко опустив ладони на полированную поверхность кафедры. — Я внимательно читал ваши сетевые черновики. И, признаться, остался в некотором унынии. Большинство из вас предсказуемо скатилось в банальное, серое оправдание так называемой государственной целесообразности. Вы защищали систему просто потому, что она победила. Но один текст… один текст заставил меня отложить в сторону чашку чая и по-настоящему задуматься. Господин Куй Син, прошу вас к доске. Прочтите нам свою работу. И, ради всего святого, не бубните под нос, как на экзамене по навигации. Вдохните жизнь в свои пятьсот слов. Высокий, с ровной, как арматура спиной лицеист неловко поднялся со своего места, судорожно сжимая в пальцах матовый голографический планшет. Он медленно вышел на середину, к сенсорной доске, тихо откашлялся и, бросив быстрый, ищущий взгляд на замершего у стены профессора, начал читать. Его голос, поначалу глуховатый и неуверенный, удивительно быстро набрал ту особую, искреннюю плотность, которую Корсарин ценил в людях превыше всего.

«Анатомия расколотого нефрита: почему мир до Исхода не принял правду Юй Линь?»

«Правда Второго Титана Империи, принцессы Юй Линь, была слишком чистой, слишком абсолютной для прагматичного, шестереночного мира на планете Земля. Когда в 2250 году, в день двухсотлетия государства, хозяйка „Желтой Бездны“ подняла бунт, она апеллировала к первородной свободе, к праву человека быть личностью, а не безликим элементом государственного механизма. Но парадокс и трагедия Юй Линь заключались в том, что Минсин — это не просто политический режим…» Куй Син читал спокойно и уверенно. От его недавней лицейской неловкости не осталось и следа. Строчки текли ровно, препарируя историю доисходной Империи с пугающим чувством времени и человеческой психологии. Он говорил о «вольфрамовой клетке» империи, о жестком Кодексе меритократии и о том, почему обыватели всегда выбирают предсказуемую тяжесть стального доспеха Юэ Цзя, а не обжигающую стужу Бездны. Когда он дошел до финала, его голос опустился до едва слышного, но отчетливого шепота: «…в мире карающей стали и безупречных расчетов поэзия бунта всегда проигрывает прозе порядка. Леденящий Нефрит разбился, оставив Минсин в жестких, но спасительных объятиях Алой Императрицы». Куй Син опустил планшет. В аудитории повисла тишина. Профессор Корсарин медленно, нарушая оцепенение, зааплодировал. Его ладони издавали сухие, редкие, но веские хлопки. — Браво, господин Куй Син. Вы не просто пересказали события, вы заглянули в самую суть исторического краха. «Поэзия бунта проигрывает прозе порядка» — чертовски хорошо сказано, я бы сам лучше не сформулировал. Садитесь, высший балл. Профессор снова вышел в центр амфитеатра, и его глаза весело и лукаво блеснули: — Ну что, господа лицеисты, кто готов оспорить тезисы господина Куй Сина, или Алая Императрица подчинила себе и ваши молодые умы? Кто рискнет защитить Юй Линь? На самом дальнем ряду, у самой стены, главный бунтарь лицея пафосно, подчеркнуто резко вскинул руку. — Разве мы обязаны соглашаться с решением Алой Императрицы просто потому, что она так авторитетна и уважаема? — в голосе Лиама звенел чистый, неразбавленный юношеский максимализм. — Я не считаю, что смертная казнь, а тем более, публичная, варварская казнь великой принцессы крови — это допустимая практика в двадцать третьем веке. Хорошо, что мы живем в цивилизованном, демократичном и миролюбивом времени. Лично я… я бы никогда не поступил так, как Юэ Цзя. Куй Син обернулся и улыбнулся — медленно, чуть прищурив глаза, с той самой тонкой, слегка покровительской миной, которую все они ежедневно наблюдали у самого профессора Корсарина. Он не стал оправдываться, а тем более спорить. Он лишь мягко, аккуратно опустил планшет на колено, словно приглашал заносчивого оппонента к шахматной доске, где сокрушительный мат уже был поставлен три хода назад. — Твоя гуманность делает тебе честь, Лиам, — негромко, но отчетливо произнес Куй Син, и его юношеский голос зазвучал в притихшем классе достаточно веско. — Мы действительно до неприличия избалованы сытым, стерильным покоем нашего миролюбивого века. Но твоя главная ошибка в том, что ты пытаешься примерить мягкие бархатные перчатки современности на железные кулаки сурового двадцать третьего столетия. И, что еще хуже, Лиам, ты фатально недооцениваешь саму Юй Линь. Он плавно поднялся со своего места и сделал один короткий шаг в сторону притихшего бунтаря, чеканя каждое слово: — Решение на площади Очищения не было актом слепой, маниакальной жестокости. Это был страшный, выходящий за рамки любых юридических протоколов, но единственно верный выбор. Сама Юй Линь в своей манифестарной речи ясно дала миру понять: на свете нет силы, способной согнуть её мощный нефритовый хребет. Она была истинным титаном. А титаны, как известно из истории, не поддаются перевоспитанию. Алая Императрица понимала это лучше, чем кто-либо другой. Оставить Юй Линь в живых, запереть её обратно в подводные казематы, сослать под конвоем на дальние провинции — что бы это значило для Империи? Куй Син медленно обвел притихшую аудиторию серьезным взглядом. — Это значило бы обречь всю Империю на вечную паранойю. На существование в постоянном, неизбежном ожидании нового, еще более кровавого заговора. Ведь «нефрит никогда не гнется», Лиам. Юй Линь никогда бы не смирилась, не раскаялась в содеянном и не отступила. Её лед растаял бы только вместе с её сердцем. Юэ Цзя не тешила себя глупыми иллюзиями. Она прекрасно знала: перед ней стоит чудовищная, абсолютно равная ей по силе угроза, которую невозможно укротить. Её можно было только выжечь, только уничтожить. Только глубый посчитает, что казнь на площади была личной местью жестокой сестры. Куй Син замолчал и спокойно сел на свое место. Лиам, всё еще державший руку полуподнятой, медленно, растерянно опустил её, но на его побледневшем лице всё еще читалось упрямое, мальчишеское несогласие. Профессор Корсарин, до этого самого момента неподвижно стоявший у окна с каменным лицом, вдруг просиял. На его губах заиграла довольная улыбка наставника, чей лучший ученик только что превзошел все мыслимые ожидания. Ответ Куй Сина попал в раскаленное ядро исторической сути. Корсарин молча, неторопливо полез в глубокий карман своего льняного танчжуана, нащупал там маленький пластиковый пульт и незаметно, одним коротким движением пальца, нажал на сенсорную клавишу. В ту же секунду янтарный свет в аудитории мгновенно померк. Огромный проекционный экран за спиной профессора вспыхнул, и на нем в полный рост, соткавшись из миллионов слепящих лазерных пикселей, появилось архивное, панорамное изображение. Это была Алая Императрица Юэ Цзя. Она смотрела прямо на класс с высоты своего Вольфрамового трона. Закованная в тяжелую, матовую, броню боевого доспеха, с лицом, словно высеченным из холодного мрамора. С махагоновыми, мертвыми глазами воспитанного для убийства хищника. Она была самой богиней Ананке, сошедшей со страниц древних, докосмических хроник. Её взгляд, зафиксированный когда-то старой, несовершенной оптикой, обладал гипнотическим эффектом: казалось, она смотрела лично на каждого в этой аудитории. Лиам на дальнем ряду, мгновенно выпрямился, словно его насквозь ударило электрическим током. Вся его напускная, протестная лицейская важность слетела в одно мгновение. Он был не в силах отвести округлившихся глаз от этого жуткого, подавляющего человеческую волю величия. По классу пробежал восторженный трепет — тот самый, который когда-то, тысячи лет назад, заставлял падать ниц целые министерства и небесные флоты. Профессор Корсарин сделал размашистый шаг вперед, заложив руки за спину, и его громовой, раскатистый театральный хохот безжалостно разорвал удушающее оцепенение аудитории. — А ты бы задал ей тот же самый вопрос, Лиам? Глядя прямо в эти глаза Императрицы, рискнул бы критиковать ее решение? — сквозь искренний смех спросил Корсарин, с нескрываемым, чисто педагогическим наслаждением разглядывая лицо лицейского бунтаря. — То-то и оно, мой дорогой юный друг! Рассуждать о высшем гуманизме удивительно легко, когда перед тобой на парте сидит тихий, безобидный Куй Син с планшетом. Но история Империи, запомните это, писалась и выжигалась теми, от чьего случайного взгляда у взрослых, закаленных мужчин сопряжение в нейро-узлах плавилось от первобытного страха. На сегодня всё, господа! Бегите, пока Алая Императрица лично не лишила вас стипендии!