Ты меня выдумал

422 год Эры Исхода  Тяжелый аромат белых лилий и благовоний завис над залом, который веками служил трибуной для имперских триумфов. Сегодня Зал Памяти принимал другую процессию. Панорамные окна были затенены, сквозь них пробивался рассеянный свет Священного Контура. Высокие своды тонули в янтарной полутьме, а десятки объективов Живой Летописи замерли, транслируя статичную проекцию — блеклый лотос на черном фоне. Новость о кончине Чжу Ли парализовала сорок провинций. К вечеру следующего дня дворец превратился в испуганный улей. Сюда, под нефритовые арки, стекались тысячи людей. Аристократы Верхних Палуб в глухих черных одеждах стояли плечом к плечу с рабочими технических блоков, чье сукно пахло казенным антисептиком. Все они пришли почтить память Императрицы-матери. В математически просчитанном мире Синьюй, Чжу Ли оставалась исключением — живым символом той сдержанности и милосердия, о которых на Нижних Палубах давно забыли. У подножия траурного постамента собрался правящий клан. Семеро детей Чжу Ли стояли плечом к плечу — монолитная стена, призванная продемонстрировать Империи нерушимость династии. Но этот монолит уже пошел глубокими, невидимыми снаружи трещинами. Между старшими принцами и младшими веточками рода пролегали те самые сантиметры пустоты, которые в Синьюй отделяют союзников от будущих трупов. Взгляды принцесс, устремленные мимо гробницы, звенели от едва сдерживаемого торжества, пока за их спинами испуганно жалась свита. Вокруг этой расколотой стены теснился остальной дворец: бледный Канцлер Пакс, председатель Палаты представителей и министры, ловившие каждое микродвижение наследников. Чуть поодаль, словно каменные изваяния, замерли двенадцать Хранителей Кодекса, безмолвно фиксируя этот тихий парад взаимной ненависти. Согласно традиции Синьюй, уход правителя в Живую Летопись считался завершением системного цикла — моментом торжества разума над плотью. Но сегодня всё было иначе. Внезапная смерть еще вчера энергичной Чжу Ли выбила из колеи даже закаленных циников власти. Воздух в зале дрожал от скрытой паники. Неподалеку, укутавшись в тяжелую парчу, седовласый старик с массивной брошью в виде золотой лапы дракона прижимал к лицу платок и плакал, не скрывая слез. Это был Ма Ин, бывший Императорский советник, прошедший с Чжу Ли через всю «скучную эпоху». Его надрывный всхлип эхом бился о колонны, ломая остатки придворного этикета. Мин Чжао стоял в стороне, опершись на перила галереи, и с брезгливым удивлением наблюдал за театром скорби. Он видел насквозь фальшь на лицах министров и испуг братьев, просчитывающих новые расклады сил в Империи. Это был крах системы. Момент, когда у бешено вращающегося механизма извлекли последнюю изолирующую проладку, и его шестерёнки начали скрежетать напрямую друг о друга, высекая искры В какой-то момент он перевел взгляд на противоположный конец зала. Навстречу его взору обратилось лицо Жоу Ган. Императрица стояла неподвижно. Траурное платье из особого светопоглощающего материала не отражало бликов, превращая её фигуру в плотный черный провал посреди зала. Но когда Мин Чжао встретился с ней взглядом, иллюзия дала трещину. Пальцы женщины, одним словом выжигавшей целые сектора, судорожно впились в тяжелую ткань подола, сминая её до белизны в суставах. Она не смотрела на гроб матери. Её расширенные, лихорадочно блестящие зрачки метались по лицу брата, словно пытаясь прочесть на его коже собственный приговор. Этот безмолвный взгляд сказал Мин Чжао больше любых донесений СИБ: Жоу Ган услышала оду Плесени, и ее споры упали в благодатную почву. Императрица уже чувствовала, как на её шее затягивается невидимая петля. Паника Жоу Ган была почти осязаемой, и от этого зрелища у Мин Чжао пересохло во рту. Сладкий, удушливый запах лилий внезапно показался невыносимым — он забивал лёгкие, мешая дышать. Не желая больше оставаться частью этого скорбного фарса, принц сделал шаг назад и отступил в глубокую тень за ближайшую нефритовую колонну, выставив её между собой и лицемерной толпой. Оказавшись в одиночестве, он запустил руку в глубокий рукав траурного ханьфу. Пальцы нащупали холодный пластиковый блистер. Мин Чжао выдернул пачку «Кофеина-merus» — армейского стимулятора, который инквизиторы ВДП использовали в крайних случаях. Ногти пробили фольгу. Он швырнул в рот сразу две тяжелые, горькие таблетки и с трудом проглотил их, не запивая. Секунда. Другая. Химический удар последовал незамедлительно, словно в основание черепа вкрутили оголенный провод. Мин Чжао выдохнул, его пальцы впились в шероховатый нефрит. Черные зрачки расширились, затопив радужку. Время замедлило ход, став вязким, как мазут. Внутреннее ухо взорвалось каскадом звуков. Теперь Мин Чжао отчетливо видел на другом конце зала прерывистое, сбивчивое дыхание Жоу Ган. Кофеин выжег остатки усталости, обнажив звенящий разум.

***

К середине ночи официальный ритуал окончательно истощил скорбящих, и дворец охотно перетек в банкетный зал — подальше от гроба и поближе к жизни. Траур уступил место голоду. На длинных столах, сменяя друг друга, дымились блюда: запеченная дичь, редкая глубоководная рыба и пряные соусы. Густой, тяжелый аромат горячей еды бесцеремонно вытеснял из легких застоявшийся запах лилий, и гости с видимым облегчением потянулись к кубкам, торопливо смывая алкоголем липкий похоронный страх. Когда гости заняли места и прозвучали первые тосты за упокой души Чжу Ли, Мин Чжао уже сидел во главе одного из малых столов. Крепкое темное вино, едва коснувшись желудка, вступило в бурную реакцию со стимулятором. Ледяная ясность, которую так бережно удерживал «Кофеин-merus», вдруг треснула и осыпалась острыми осколками. Мин Чжао ощутил, как по вискам ударил горячий пульс. Мир вокруг качнулся, ломая прямые линии дворцовой архитектуры. Годы выучки, глухие ментальные блоки и холодная броня инквизитора растворились в один миг, обнажив скопившуюся внутри ярость. Он даже не заметил, как сполз набок, навалившись тяжелым плечом на соседа — седовласого Имперского Советника. Траурный шелк ханьфу распахнулся на груди, обнажая ключицы, а пальцы, сжимавшие кубок, едва заметно подрагивали. Покачивая темную влагу в стекле, Мин Чжао уставился на старика шальными, неестественно блестящими глазами и лениво протянул: — Люди… вы все… слишком заняты поисками смысла. Ищете его в формулах, в указах Синклита. А ведь вся ваша хваленая жизнь — это просто затянувшийся прыжок из п…зды в могилу. И всё, что вы можете сделать в этом полете — это либо красиво сгруппироваться, либо смешно дрыгать ножками. За столом мгновенно выключили все звуки. Офицеры застыли с поднесенными к губам кубками, а пожилые дамы из Палаты представителей вдруг уставились в свои тарелки, словно надеялись разглядеть там государственные тайны. Слышно было лишь, как жирная капля соуса с тихим шлепком сорвалась с чьей-то вилки на накрахмаленную скатерть. На лице старого советника проступили багровые пятна. Он с сухим грохотом отодвинул стул, шурша тяжелыми шелковыми полами. Мин Чжао даже не повернул головы, лишь лениво приподнял веки: — Ну куда ты, советник?.. Старик зашагал к выходу, чеканя шаг от ярости. Принц проводил его мутным взглядом и пренебрежительно отмахнулся свободной рукой: — А, к черту тебя, ветошь министерская… Отбросив пустой бокал, который со звоном покатился по столешнице, Мин Чжао перехватил за горлышко бутылку коллекционного вина. Клейкая сладость обожгла горло, но взвинченный мозг требовал новой пищи. Чернилка вырос из полумрака за спиной так тихо, будто всегда был частью его тени. А его движения были выверены до миллиметра — так двигаются те, чья работа заключается в том, чтобы убирать за хозяевами грязь до того, как её заметят. Его пальцы стальными тисками легли на плечи Мин Чжао, мягко, но непреклонно лишая его возможности дотянуться до следующей бутылки. Принц хмыкнул, послушно навалившись на верного помощника всей своей потяжелевшей массой. Они двинулись к выходу, глубоко увязая в пушистом ворсе ковров. Мин Чжао шел, волоча ноги, но его язык, подстегнутый остатками армейской химии, отказывался молчать. Он заговорил — громко, сочно, совершенно не заботясь о том, что его голос разносится над притихшим залом: — Чернилка… дорогой мой, ты только посмотри на них. Мои братья… это ведь чистейшие идиоты. Живая Летопись должна зафиксировать этот паноптикум. Интриги плетут, потому что им власти не хватает! Жалкие… Да какая вам власть? Вы все — обыкновенные евнухи в коронах. Не будь вы членами семьи, клянусь Кодексом, я бы вас поганой метлой разогнал по дальним провинциям, чтобы вы там кочегарам портянки стирали! Посреди зала Мин Чжао резко затормозил, едва не утянув Чернилку за собой. Лицо принца на мгновение разгладилось, глаза округлились, а затем зал содрогнулся от его хохота. Этот дикий, кощунственный смех взлетел под высокие своды, заставляя министров втягивать головы в плечи от неловкости. — Знаешь, что я скажу про моих старших братьев, Чернилка? Они как лысые черти, которые насмерть дерутся за расчёску! Это же уникальное эстетическое наслаждение — следить за тем, как эти кастрированные боровы раздувают щеки и строят из себя альфа-самцов большой политики… Смех оборвался на полувздохе, превратившись в сиплый хрип. Сквозь мутную пелену Мин Чжао наткнулся на неподвижную фигуру в проеме дверей. Жоу Ган стояла там, словно вырезанный из ночи силуэт. Два немигающих, мертвых глаза буравили его насквозь ледяной яростью правителя, чей цепной пес сорвался с поводка во время чумы. Этот взгляд сработал лучше любого антидота. Адреналиновый взрыв мгновенно пережег алкоголь, заставив «Кофеин-merus» выдать жесткую обратную реакцию. Химический туман в черепной коробке рассеялся с сухим щелчком. Зрачки Мин Чжао судорожно сжались, возвращая взгляду остроту. Хмель испарился, оставив во рту привкус золы и звон в ушах. Вцепившись мертвой хваткой в плечо Чернилки, Мин Чжао заставил себя плавно развернуться и сделать шаг прочь из зала, чувствуя, как взгляд сестры буквально прожигает ему затылок. Едва они миновали тяжелые двери и оказались в прохладном полумраке галереи, расслабленная поза принца исчезла. Он шел ровно, а голос мгновенно вернул себе металлическое звучание инквизитора: — Как обстоят дела с последним поручением? Чернилка продолжал поддерживать его под локоть — они всё еще разыгрывали сцену возвращения пьяного барина с кутежа. Лицо помощника оставалось непроницаемым: — Всё исполнено, Ваше Высочество. Все сорок архивных дел, заведенных Службой Имперской Безопасности против Чернильной Плесени за четыре века, изъяты из их Канцелярии. Мин Чжао хищно прищурился, его пальцы непроизвольно сжались в кулак: — Прекрасно. Если СИБ четыреста лет искала призрака, значит, они просто не умели читать между строк. Мы перевернем эти папки… Договорить он не успел. Из глубокой тени впереди медленно соткался массивный силуэт. Навстречу им тяжелым, чеканным шагом шел принц Тянь Шу. Старший брат выглядел под стать самой Императрице: широкоплечий, с безупречной военной выправкой, подчеркнутой дорогим черным нарядом из матового имперского шелка, расшитого по вороту темной вольфрамовой нитью. В чертах Тянь Шу застыло опасное спокойствие, а в глазах читалась обида человека, которого обошли в большой игре. При виде брата Мин Чжао внутренне подобрался, восстанавливая ментальные барьеры, пока Чернилка вежливо склонял голову, уводя принца чуть в сторону и уступая дорогу. Но коридор всё равно казался слишком узким — расстояние между ними стремительно сокращалось, пока не сузилось до длины вытянутой руки. Тянь Шу шел напролом, чеканя шаг и не поворачивая головы, словно младшего брата для него попросту не существовало. В секунду, когда его тяжелое плечо практически задело шелк брата, Мин Чжао не успел ни среагировать, ни даже понять, что произошло. Внезапный короткий укол прошил нижнюю часть спины, ударив точно в район поясничного нервного узла. Острый, высоковольтный разряд мгновенно прошил всё тело, заставив мышцы судорожно сжаться в стальной спазм. В глазах ослепительно вспыхнула белая дуга, а сердце на долю секунды замерло, пойманное в безжалостные тиски электрического импульса.