𝒞𝒽ℯ𝓇𝓇𝓎 𝒮𝓂ℴ𝓀ℯ

      Солнце опускалось за лес медленно и бережно, будто боялось потревожить этот вечер. Оно было нежным, почти прозрачным, абрикосовым, и свет его сочился сквозь облака мягкими золотыми нитями. Небо дышало тишиной и теплом, и каждый его оттенок перетекал в другой плавно, бесшумно, словно кто-то водил по мокрой бумаге акварельной кистью.       У самого горизонта небо светилось бледно-персиковым, тронутым розовым, как внутренность раковины. Чуть выше оно становилось сиреневым, совсем лёгким, почти воздушным, а потом уходило в глубокую спокойную лазурь, в которой уже проступали первые, ещё робкие звёзды.       Облака были тонкими и светлыми, как растянутый шёлк, подсвеченные снизу мягким золотистым сиянием. Они не горели, они тлели - тихо, ласково, будто впитывали в себя последнее тепло уходящего дня. Воздух стал бархатным и чуть влажным, пахло осенью, сухой травой и чем-то далёким, обещающим покой.       Свет ложился на лица мягко, почти невесомо. Всё резкое растворилось, отступило, и мир вокруг сделался добрым. Казалось, что само время замедлилось, давая этому мгновению длиться и длиться, заполняя грудь чем-то щемящим и сладким. Хотелось молчать. Хотелось дышать этим светом, запоминать его, унести с собой. Каждая мелочь вдруг стала важной: тёплый ветер, коснувшийся щеки, запах ржавчины, смешанный с вечерней свежестью, тихое дыхание того, кто стоит рядом.       Небо на востоке уже стало дымчатым, печальным и нежным, как старое обещание. А на западе всё ещё держалась последняя полоска света, бледно розовая, почти прозрачная, и в ней была вся грусть и вся красота этого вечера. Закат умирал тихо и счастливо, и от этого хотелось плакать, не зная почему.       Красоту момента разорвал резкий щелчок зажигалки, а следом поплыл едкий, горьковатый запах табака. Он растёкся в чистом вечернем воздухе, перебил собой осеннюю свежесть и сладкий аромат сухой листвы. Джойс чуть поморщилась, но головы не повернула.       Хопп стоял чуть позади её хрупкой фигурки, которая всё ещё смотрела на последние лучи солнца. Ещё десять минут назад эти лучи нежно щекотали румяные щёчки пятнадцатилетней Джойс Байерс, а теперь угасали, оставляя на коже лишь бледное золотистое тепло. — Мог бы и потом закурить, — произнесла она совсем без злости, тихо и мягко, чуть повернув голову через плечо.       Он ничего не ответил. Вместо этого шагнул ближе, медленно и осторожно, будто боялся спугнуть. Его пальцы едва коснулись её виска и бережно заправили непослушную каштановую прядь за ухо. Жест вышел невесомым и тёплым, и рука на секунду задержалась у её щеки.        Девушка поёжилась, но продолжила смотреть на него. В глазах загорелся тот самый огонёк, который Джим, к сожалению, очень хорошо знал: упрямый, отчаянный и совершенно беззащитный. — Поцелуй меня… Пожалуйста, — совсем тихо произнесла она, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       Дура, дура, какая же она дура. Стоит тут в тонкой маечке, не удосужилась надеть кофту, а теперь дрожит, как осиновый лист, и просит невозможного. Щёки вспыхнули, и она мысленно отругала себя последними словами, но взгляда так и не опустила. — А ты в обморок от обморожения не упадёшь, пока я тебя целовать буду? — фыркнул старший, но голос предательски дрогнул.       Он уже стягивал с себя косуху, одним резким, привычным движением, не давая себе времени передумать. Тяжёлая кожа ещё хранила тепло его тела и слабый запах сигарет, когда он аккуратно накинул её на острые плечи Байерс. Пальцы задержались на воротнике, поправляя, и как бы невзначай скользнули по шее.. Тёплые, чуть шершавые, осторожные.       Джойс замерла. Куртка была ей велика, пахла им, и от этого простого жеста внутри всё перевернулось. Холод отступил, сменившись совсем другим теплом. Таким глубоким, разливающимся от груди к самым кончикам пальцев. Она вцепилась в края кожаных рукавов, будто боялась, что он сейчас отойдёт, и подняла на него взгляд. — Спасибо, — прошептала она едва слышно, и в этом слове было гораздо больше, чем простая благодарность.       Он не отошёл. Так и стоял рядом, совсем близко, и теперь между ними не было ничего, кроме остывающего закатного света. И ему так сильно хотелось ее поцеловать, что казалось.. Словно земля уходит из под ног, а все тело пробивает разрядами тока, что были даже сильнее, если бы прямо сейчас в него ударила молния.       Он посмотрел на неё долгим, медленным взглядом, в котором читалось всё сразу: и нежность, и сомнение, и что-то тяжёлое, взрослое, чего она пока не понимала. А потом его ладонь легла на её щёку. Осторожно, почти невесомо, будто она была сделана из тонкого фарфора и могла треснуть от одного неловкого движения. Большой палец провёл по скуле, стирая невидимую пылинку, и замер.       Джойс затаила дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, а в животе порхало что-то лёгкое и горячее, похожее на стайку крошечных мотыльков. Она чуть подалась вперёд, сама того не замечая, и прикрыла глаза.       Джим наклонился медленно, очень медленно, давая ей время передумать. Но она не передумала. И тогда он поцеловал её.       Сначала это было едва уловимое касание, лёгкое и бережное, как крыло бабочки. Его губы, тёплые и чуть сухие, мягко коснулись её губ, пробуя, спрашивая разрешения. Она ответила, чуть заметно подавшись навстречу, и он стал смелее.       Он захватил её нижнюю губу, осторожно потянул, чуть сжал, и у Джойс из груди вырвался тихий, почти беззвучный вздох. По телу пробежала горячая волна, пальцы сами собой вцепились в край косухи, которую он накинул ей на плечи минуту назад. А потом он провёл языком по её верхней губе, медленно и влажно, пробуя на вкус, и это было так неожиданно и так правильно, что колени у неё ослабли.       Мир вокруг перестал существовать. Не было ни старой крыши, ни остывающего заката, ни ветра. Только его губы, его дыхание, его рука, которая со щеки скользнула на затылок, путаясь в каштановых прядях. Он целовал её глубоко и неспешно, будто пил что-то сладкое и запретное, и каждый новый поцелуй был чуть крепче предыдущего, но всё таким же осторожным.       Когда он наконец отстранился, совсем чуть-чуть, их лбы соприкоснулись. Она открыла глаза и увидела его так близко, что могла разглядеть каждую ресничку. Его дыхание было сбитым, тёплым, и пахло табаком и мятной жвачкой. Он всё ещё держал её за затылок, гладил большим пальцем короткие волоски на шее и молчал.       Джойс облизала губы, всё ещё чувствуя его вкус, и улыбнулась дрожащей, счастливой улыбкой. Всё внутри неё пело. — У тебя губы.. Вкусные. — прошептала она чуть хрипловато, сама не зная, зачем это сказала.       А он лишь улыбнулся, перехватывая ее ладонь, которая уже нашаривала пачку вишневого Chapman’а.  — А у тебя родители дома, поэтому сигаретку ты не получишь.., - так же тихо, слегка хрипловато ответил парень, поглаживая ее ладонь, переплетая их пальцы., - Тебя проводить?       До дома Байерс они шли молча, но молчание это было наполнено до краёв. Такой тишиной, в которой слова не нужны, потому что всё уже сказано кожей, пальцами, тем, как их ладони ни на секунду не разжимались. Джойс чувствовала каждую шероховатую мозоль на его руке, каждое движение его большого пальца, которым он рассеянно и нежно гладил её костяшки. От этих простых прикосновений по всему телу разбегались крошечные искры, и кровь в венах гудела, горячая и быстрая, как летняя гроза.       Улица встретила их сонной тишиной. Старые фонари горели тусклым, медовым светом, и он смешивался с последними отголосками заката, который ещё тлел на горизонте тонкой розоватой полоской. Где-то далеко брехала собака, шелестели под ветром сухие листья, и звук их шагов по асфальту казался самым громким во всём мире. Джойс искоса взглянула на него: высокий, плечистый, с растрёпанными каштановыми волосами, в которых запутался закатный свет. Он шёл рядом и казался ей самым красивым человеком на земле.       Они остановились у невысокого забора перед её домом. И тут Джойс услышала это.       Сквозь закрытые окна гостиной пробивался резкий, неестественно яркий жёлтый свет. И голоса. Громкие, злые, перебивающие друг друга. Отец что-то выкрикивал низким, рокочущим басом, и каждое его слово било, как кулаком в стену. Мать отвечала визгливо, с надрывом, и в её голосе звенели слёзы, которые она отказывалась проливать. Джойс замерла. Пальцы, которые только что так доверчиво сжимали его ладонь, стали ледяными и безвольными.       Она перевела взгляд на окно. Два силуэта метались за стеклом, как в театре абсурда. Отец возвышался над матерью, размахивал руками, и его тень на шторе была огромной и пугающей. А потом раздался звон. Тонкий, дребезжащий, такой знакомый. Что-то разбилось о стену. Чашка, может, тарелка, может, та самая ваза, которую мама купила на распродаже и которой так гордилась.       Джойс не вздрогнула. Она просто смотрела на окно, и с каждым новым криком, с каждым новым звоном её плечи сжимались всё сильнее, а спина ссутуливалась, будто на неё давил невидимый груз. Она знала этот сценарий наизусть. Знала каждую реплику, каждую паузу, каждый бросок. Знала, что будет дальше. Сейчас она войдёт в эту дверь, и весь их гнев, вся их усталость друг от друга, все их взаимные обиды обрушатся на неё. За то, что пришла поздно. За то, что не предупредила. За то, что вообще существует и мешает им ненавидеть друг друга спокойно.       И тогда Джим шагнул ближе. Он видел, как она гаснет. Только что она светилась изнутри, а теперь этот свет утекал из неё, как вода сквозь пальцы. Он взял её за подбородок, мягко, но настойчиво, и развернул к себе. — Эй. Смотри на меня. Только на меня, — сказал он тихо, но твёрдо.       Она подняла глаза, и в них стояли слёзы, которые она отказывалась проливать. Не здесь. Не при нём. Но он видел их и видел всё остальное: страх, усталость, одиночество. И ещё что-то. Крошечную искру надежды, которая ещё не погасла.       Он наклонился и поцеловал её.       На этот раз в его поцелуе не было осторожности. Он целовал её так, будто хотел закрыть собой от всего мира. Будто говорил: пока ты здесь, пока ты со мной, ты в безопасности. Его губы были тёплыми и уверенными, и они двигались с такой нежностью, что у Джойс перехватило дыхание. Он захватил её нижнюю губу, потянул, провёл языком по верхней, медленно и влажно, и по её телу прокатилась горячая волна. Сердце забилось чаще, быстрее, кровь загудела в висках, и на несколько секунд весь остальной мир просто исчез. Не было криков за окном, не было битой посуды, не было завтрашнего дня. Был только он.       Его ладонь легла на её затылок, пальцы запутались в волосах, и он поцеловал её глубже, отчаяннее, будто пытался вложить в это касание всё, что не мог сказать словами. Что она особенная. Что она не заслужила всего этого. Что она не одна. Джойс привстала на носочки и вцепилась в его плечи, сжала ткань футболки так крепко, что побелели костяшки. Она отвечала ему так же жадно, так же отчаянно, и где-то глубоко внутри неё разливалось тепло, которое не могли погасить никакие крики за окном.       Он целовал её долго, неспешно, будто пил что-то сладкое и запретное. Его свободная рука скользнула на её талию, поверх кожаной куртки, которую она всё ещё не сняла, и притянула ближе. Она чувствовала его тепло сквозь одежду, слышала его сбитое дыхание, и от этого всего кружилась голова.       Когда они наконец оторвались друг от друга, её губы припухли и блестели, а щёки пылали. За окном снова что-то грохнуло, и на этот раз Джойс всё-таки вздрогнула. — Не хочу туда, — прошептала она одними губами, и голос её дрогнул. — Знаю, — ответил он так же тихо и провёл большим пальцем по её скуле, стирая невидимую слезинку.       В доме снова закричали. Отец выкрикнул что-то особенно громкое, мать заплакала в голос, и эти звуки резали воздух, как осколки стекла.       Джим сжал её ладонь крепче. — Я буду здесь. Завтра. После школы. На том же месте, — сказал он тихо. — Ты просто переживи эту ночь, ладно? А потом придёшь ко мне. И мы снова будем смотреть на закат.       Она посмотрела на него долгим, полным слёз взглядом и вдруг улыбнулась. Слабо, дрожаще, но всё-таки улыбнулась. — Обещаешь? — Обещаю.       Она стянула с плеч его куртку, аккуратно сложила и протянула ему. Их пальцы соприкоснулись в последний раз, и он задержал её ладонь в своей ещё на секунду. Потом она повернулась и пошла к двери.       На крыльце она обернулась. Свет фонаря упал на её лицо, бледное, заплаканное, но всё ещё красивое. Она посмотрела на него, и в этом взгляде было всё: благодарность, страх, надежда.       Дверь открылась. Крики внутри на секунду стихли, а потом обрушились с новой силой. — Где ты шлялась?! — голос отца ударил по ушам, и дверь захлопнулась, отрезая Джойс от улицы, от заката, от него.       Джим стоял у забора ещё минуту, сжимая в руках тёплую кожаную куртку, которая всё ещё пахла ею. В окне метались тени, слышались крики и звон бьющейся посуды. Он стиснул зубы и сунул руки в карманы.       Вишнёвый Chapman так и остался лежать в пачке нетронутым, но сейчас ему хотелось курить до боли в лёгких, чтобы хоть на секунду не думать о том, как громко и сильно орут на нее.