Одержимость

      Симфония сладких стонов, скрипа кровати и бьющихся друг о друга потных ляжек разливалась по спальне тягучей атмосферой, сдавливаемой затянутым оргазмом. Литва, хоть и был мужчиной, но стонал, как настоящая, прости Господи, проститутка, когда Беларусь скакала на его члене наездницей, совсем как в просмотренном ими накануне фильме «Маленькая Вера». Наталья столь отчаянно желала достичь пика своего экстаза, что так ревностно и жадно насаживалась на его половой орган, сдавливая его влагалищными мышцами до исступления. Ее заботило только собственное удовольствие; Литва был для нее ничем больше, чем способом проецировать свои несбывшиеся мечты, где главным героем ее романа был один лишь Россия, ее собственный брат. Иногда она предавалась фантазиям о том, что, будь она мужчиной, а Иван — хрупкой девушкой, она бы точно добилась своего силой и заставила его родить себе пятнадцать детей, не меньше! Но как бы сильно она этого не хотела, это все ещё оставалось невозможным, неуловимым и все-таки безудержно прекрасным, подобным северному сиянию сновидением, тем самым вдохновленно-неуловимым чувством, которое можно испытать только при пробуждении от ослепительного сна, а затем — и вовсе забыть к середине рабочего дня. Литва же был просто удобным вариантом, щенком, который бегал за Беларусью в попытке добиться ее внимания. Она меркантильно пользовалась его преданной наивной любовью, когда желание овладеть собственным братом становилось физически невыносимым, мучительно доводящим ее клитор до пульсации… Один единственный звонок — и Торис уже стоял на пороге ее дома, готовый уткнуться меж ее стройных бедер и вылизывать весь женский солоноватый и комкообразный сок, упиваясь своим «утешением». Ведь знал же — большего ему и не светило.       Наконец, завершение настигает Наталью, и та бьется в конвульсиях, называемых оргазмом, извивается от судорог и выгибается в спине, запрокидывая голову назад. Как же она прекрасна, думал Торис, смотря на ее небольшую грудь с аккуратными розовыми сосками, поднимающуюся и опускающуюся от тяжёлого дыхания, на которую спадали длинные волосы. Беларусь сквиртанула ему на живот; желтовато-прозрачная жидкость растекалась по телу Лоринайтиса, который с каждым днём все больше и больше убеждался в ненормальности этой семейки. Но какой бы умалишенной не была эта девушка, не было ни дня, когда бы он засомневался в своей любви. Опустив подол платья, она, соскочив со всё ещё твердого и налитого кровью члена, встала с кровати и направилась к двери, оставляя Литву разбираться со стояком самостоятельно. — Натали… — шептал он, не переставая дергать рукой по половому органу, покрытому ее соками, — не уходи, любимая…

***

      Пролетела неделя, а то и две. Литва не переставал донимать Беларусь постоянными звонками, моля её о встрече. Он не оставлял попыток добиться её внимания даже тогда, когда девушка и вовсе перестала брать трубку. В очередной раз увидев на экране смартфона его имя, Наталья раздраженно фыркнула и приняла исходящий вызов: — Говори быстрее, я занята, — пробормотала она, взбираясь по канату с закинутым в окно спальни России крюком, что зацепился о железные прутья. Телефон её был зажат между плечом и ухом, пока Беларусь карабкалась вверх, стирая ладони в кровь жёстким материалом веревки. — Натали, любовь моя, в прошлый раз ты так внезапно покинула меня... Муза оставила меня в тот момент, жизнь потеряла краски и... — Тебе че надо, Толян? — по-командирски рявкнула она. — Я лишь хотел тебя увидеть, вновь узреть твой взор и вкусить тво... Наталья перебила влюбленную оду Ториса: — Побойся Бога, — ответила девушка, завершая звонок. Она выкинула телефон в снег, продолжая карабкаться вверх и причитать, — ...вот как же заебал этот ебаный дрочила, ему пиздой перед лицом щелкни и уже бежит, теряя кал... Взобравшись на карниз, Арловская ухватилась за толстые, будто тюремные решетки на окнах брата, которые он поставил как раз для того, чтобы защититься от непрошеных гостей, после чего она увидела перед собой до боли знакомое лицо... — Иосиф Виссарионович, это вы? — в неописуемом ужасе прошептала она одними лишь сухими губами, чуть ли не упав с карниза от сковавшего её в моменте перед фигурой вождя иррационального страха. Изображение Сталина на приклеенной к стеклу газете за 1922 год неслабо напугало Беларусь, мысленно возвращая её в давние времена. Но даже он был не в силах остановить её, когда она была невероятно близка к заветной цели. Наталья нахмурилась, полная решимости разорвать Сталина. Она могучими, но все еще женскими руками раздвинула решетки точно под свою фигуру и запустила руки в газету, одним рывком сдирая её. За ним мелькнули изображения В. И. Ленина, Николая II, В. В. Путина, В. В. Жириновского и напоследок – Милонова, чье лицо было щедро разукрашено маркером. На лбу депутата красовалось нарисованное перевернутое распятие, глаза были выколоты, а между носом и губами красовался короткий штрихкод. Она взглянула через выколотые глаза Милонова, точно через свои, но не увидела ничего, кроме кромешного мрака. Сорвав последнюю газету, отделяющую ее от сладко спящего России, она обнаружила то, чего явно не ожидала. Баррикаду в виде шкафа. Чтобы не разбудить Бражинского, она попыталась тихо отодвинуть его, но огромная советская стенка, набитая сервизом и прочим хламом, с диким грохотом упала на пол. К её собственному удивлению, гортанный свинячий храп Вани не стих ни на секунду. Оказавшись в столь желанных покоях, она скинула сумку на пол и застыла, рассматривая обстановку. Среди дорогих убранств и остатков былой роскоши множились пустые бутылки водки, куча детской одежонки и туфелек, предназначенных на двухгодовалых девочек и мальчиков. — Так он водит карлиц-проституток. Я так и знала, — прошептала она, а из-под одеяла выглянула сама Анна Кастельянос, вытирающая с губы сперму. — Че вылупилась, пизда с ушами? — дерзко спросила она, хватая одну из пар обуви и пихая Беларусь плечом под колено. Та и слова ей не вымолвила, просто таращилась на уходящего mini-puta. Наталья в один прыжок, будто готовилась к этому всю свою жизнь, запрыгнула на развалившегося по-царски Россию и схватилась за края грязного шарфа, давнего подарка Украины, который он не снимал даже во сне. Иван моментально открыл глаза, будто и не спал вовсе, и начал неистово сопротивляться, хватаясь за руки сестры и пытаясь свалить её на пол. Он хрипел и жадно хватал воздух ртом, пока она душила его. Беларусь седлала его, словно в родео, ведь он брыкался, как бык, до тех пор, пока в приоткрывшемся дверном проеме не показались испуганные лица прибалтов, освещенные огоньком свечи. Россия, уже весь красный, мысленно молил их о помощи. Однако, в мгновение их лица изменили свой облик. В них было ни капли сочувствия. Сквозь дверной проем он видел лишь трех бесов, насмехающихся над его кончиной, смотрящих на него стеклянной и равнодушной тройной парой глаз. Бражинский видел не то улыбку на лице, не то нож в руке маленького Латвии. Перед глазами темнело, а мозг погружался в пучину вечной тьмы... Дверь медленно закрылась с характерным продолжительным скрипом. — Кто здесь?! — рявкнула Наталья с пеной у рта, оборачиваясь на дверь. Это было последним, что запомнилось Ивану перед потерей сознания.

***

      Бражинский очнулся Бог знает через сколько – мгновений или дней, он не догадывался и сам. Калейдоскоп утрированно карикатурных событий сменял одно за другим, словно киномеханик менял кадры, между которыми мелькал ослепительный свет. Пустые банки, в один момент наполняющиеся до середины, его собственная сестра, натягивающая зауженную юбку и чепчик медсестры; через мгновение она же со сморщенной на животе юбкой и раздвинутыми ногами заглатывала влагалищем его могучий детородный орган, который был раза в два больше обычного и без труда мог бы разорвать Наталью изнутри. Воображение играло с Россией злую шутку, и стройная девушка из-за складок на юбке начала казаться Ване жирной гусеницей, которых на днях ел Китай, аппетитно брызгая слюной и их внутренностями. Только сознание прояснялось на долю секунды, и новый шприц с транквилизатором летел ему в шею, погружая обратно в бесконечный кошмар. Сквозь бред он слышал скулеж Литвы за дверью, которого Беларусь не пускала в комнату в минуты «страсти», а после – он же со скорбным видом приносил ей влажные полотенца и еду. С последней каплей транквилизатора мучения Бражинского подходили к концу. Хотя, кто знает, быть может, они только начинались.       Открыв глаза, Иван проморгался, обнаруживая перед собой сестру, доющую его ртом, словно корову теленок. Она сплевывала семя в банку, заполненную затхлой спермой, гнилой желтой жидкостью и её слюной, а затем вновь возвращалась к своему излюбленному делу – сосала его красный, покрытый язвами, мозолями и кровоподтеками от постоянной стимуляции и трения член. Он невыносимо болел от неестественной эрекции, вызванной каким-то препаратом. Иван взвыл от боли и выплюнул шарф изо рта. — Потерпи, Ванечка, последние капли осталось дожать, — ласково пролепетала Наташа, поглаживая потной ладонью лицо брата и убирая прилипшие к коже пряди волос. — Ты чем меня накачала, дура?! Боже, ну за что мне такие сестры достались?... Что я сделал-то?... – обессиленно хрипел и бредил Бражинский. – Святой человек всю жизнь был...       Последний плевок в банку ознаменовал начало конца... Или конец начала? Антихрист был на подходе. Девушка вынула из-под юбки огромную полуметровую помпу и закачала туда тухлое содержимое банки. Это была уже не просто сперма, нет, это был изысканный ароматный букет разлагающегося белка. Беларусь нагнулась и вставила кончик помпы глубоко в себя, а баллон приткнула в подбородок Ивана, начиная давить на него ягодицами. Сладкая гнилая жидкость от давления начала закачиваться прямиком в её раздутую матку. Краем глаза Россия увидел, как живот сестры распирало от литра тщательно собранной двухнедельной спермы, которая переполнила ее и уже вытекала по трубам из её бритой киски с пухлыми половыми губками, источая выжигающий слизистую носа токсичный и терпкий запах тухлятины. Беларусь, держась за огромный живот, будто уже была беременной, отшвырнула пустую помпу, сбивая ею с ног входящего в комнату Литву с подносом горячего борща, и улеглась рядом с парализованным Бражинским, обнимая его руками и ногами. Пока она любовно прижималась к мужчине, из её влагалища еще медленно вытекала зловонная, вряд ли плодоносная жидкость. Она вальяжно закурила и с особенной сестринской нежностью принялась обцеловывать лицо Ивана, словно икону Сына Божьего, пачкая его губы остатками семени с ее собственных. За дверью послышался чужой голос и строгие шаги, направляющиеся к спальне брата, что спугнули Наталью, будто дикую львицу. Она без труда могла отличить шоркающие и боязливые шажки, принадлежавшие прибалтам, от шагов чужого человека. Беларусь сиганула в окно по канату, что всё ещё болтался за стеклом на случай побега, оставляя за собой по комнате мокрый след, как улитка, и исчезла в пелене снежной бури, что господствовала за окном. Китай стремительно открыл дверь, входя в комнату. С самого порога он чуть не упал в обморок от стоящего в ней, словно тугой занавес, гнилостно-аммиачного смрада. Рвота подступила к горлу Яо, заставляя его зажать ладонью лицо, чтобы не вдохнуть пары, напоминающие гнилую рыбу вперемешку с тухлыми яйцами и легким шлейфом духов «Красная Москва», которые явно не спасали ситуацию. Китай достал платок из кармана и, зажав им дыхательный орган, припал к разбитому окну. — У тебя тут что, мышь сдохла?! Чем тут так воняет? – рассерженно воскликнул Яо, – что ты тут за свинарник развел? На две недели оставить одного нельзя, ару! — он прошелся по спальне внимательным взором, замечая пустую банку с остатками коричневатой и белесой жидкости, а также – некую схожую субстанцию на губах неподвижного России, лежащего на кровати с впечатляющим вставшим шлангом. Он и помыслить не мог, что кто-то стал бы держать Ивана в заложниках у него же дома, пытая его столь специфичным способом. — Ты свою сперму пил? У кого я спрашиваю, ну конечно пил! На лицо свое посмотри, на губах еще не обсохло! Иван не мог проронить и слова, находясь под влиянием транквилизатора, но весьма трезво ощущая весь спектр стыда и боли. Он был лишь немым наблюдателем, созерцающим то, как Китай хватается за ремень и бьёт, словно удава кнутом, половой орган мужчины ремнем. Тот, болезненно налитый кровью, отпружинил и встал обратно, и так с десяток раз, пока Яо не выплеснул на партнера всю свою злость. — Будет тебе уроком! Такую срань развел, ару! Следующие несколько ночей Ивана мучали кошмары по поводу этой неловкой ситуации с сестрой, однако вскоре он и вовсе позабыл о той ужасной неделе, проведенной в роли дойной коровы, и зажил припеваючи, как обычно.

***

      Осень. Опавшие листья кружили в воздухе и шуршали за окном. Иван сидел на кухне, вдоволь наигравшись и напрыгавшись в кучи рыхлого прелого компоста, который заставил собирать прибалтов. В его светлых платиновых волосах еще виднелись мелкие сухие веточки и золотистые листочки. Наслаждаясь багровым, будто кровь врагов, борщом, Иван благодарил Господа за сегодняшний теплый и сытный ужин, за беззаботный день, за друзей, за какую есть семью и за свою спокойную жизнь, в которую уже давненько не вторгалась сестрица. Издалека послышалась сирена, которая напрягла, как струны гитары, безмятежную атмосферу в доме в ожидании неприятностей. Со всего газу в ворота тараном влетела скорая помощь, за рулем которой сидел Италия, закусив язык. Слетевшие с петель железные ворота оглушительным грохотом заставили Россию вскочить с места. — Раечка, пади-ка посмотри, кого принесло в столь поздний час. Латвия, которого Россия ласково звал Раечкой, боязливо кивнул и, трясясь как осиновый листок, подбежал к входной двери. Только Райвис сжал ручку двери, его собственная повисла на ней мертвой хваткой, а тельце оказалось под колесами скорой помощи, которая не переставала буксовать по лопнувшей, будто арбуз, голове и дробить его челюсть, наматывая зубы и десна на колесо. — Че там, пробка что ли? Сейчас я разберусь! — решительно объявил Германия, который сидел в медицинском салоне скорой помощи все это время, обмахивая Беларусь, у которой отошли воды, рентгеном ее дитя, словно опахалом. Он не видел, что происходит на дороге, полностью погруженный в заботы о дорогой подруге, которой он завидовал глубокой черной завистью за невозможность разделить женское счастье. Он выпрыгнул из салона, топчась в луже крови, мозгов и зубов, натягивая топик повыше и готовясь решать вопросы по поводу пробки, в которых он был спец, но, к его удивлению, они уже были на месте, — приехали, — тонким голоском объявил трансвестит. Он схватил беременную девушку на руки и бросил её на обеденный стол животом вниз, как бы случайно, заставляя Беларусь поперхнуться дымом и выронить сигарету изо рта. — Поаккуратнее, я вообще-то рожаю! — заверещала Наталья, подбирая сигарету и вновь зажимая фильтр между подкаченных ботоксом губ. Италия, выпавший через лобовое на капот, валялся на нем без сознания, а Япония, уже при полном параде хирурга – в халате, шапочке и маске, вышел из салона, натягивая стерильные перчатки. На все это, как на представление, смотрел шокированный Россия, держа в руках тарелку с борщом. — Тужься, малышка! Я поймаю киндера! — Повизгивал, как кобылка при течке, Германия, бегая вокруг стола и цокая каблучками. Огромная несоразмерная голова плода уже давила на киску изнутри, порываясь выйти, но что-то явно шло не так. Япония вставил два пальца левой руки между головкой плода и стенкой промежности, взял хирургические ножницы Рихтера, лежавшие на салфетке с остальными инструментами, и сделал двухсантиметровый надрез к анальному отверстию, чтобы большой, как они уже узнали из УЗИ, плод вышел без лишнего разрыва. Как бы сказал Бражинский – вылетел со свистом. — Чего стоим, папочка?! Твоя рожает! — Подлетел к России Германия, вышибая еду из его рук, как американский буллер поднос у ботаника, и взял того за шкирку, волоча к святому месту происхождения каждого из нас – к пизде. Он взялся за волосы Вани и грубо наклонил его голову вниз, практически соприкасая окровавленную синюшную головку ребенка с его губами. У Ивана подкосились ноги, и он едва не упал в обморок. — Не мешать! Чего встали над душой? Два петуха, — Япония оттолкнул стран и уткнулся в вагину, продолжая работать, — я и так это в первый раз делаю. — В каком смысле? — поперхнулась дымом Беларусь. — ты сказал мне, что принимал роды у Елизаветы II! — Да, я соврал, — всплеснул руками Япония — Что ты мне сейчас сделаешь? Хочешь, уйду? Япония продолжил работу, успевая как принимать роды, так и посматривать в телефон, который расположил на животе роженицы, что-то бормоча про себя: — Так, головка прорезается, зажимы Кохера, это всё я сделал, так, так... сыровидная смазка стекает на пленку под таз... Какой таз? — Зачитывая ответ чата JPT, помогающий ему в принятии родов, японец и не заметил, как голова ребенка вышла лицом кверху. Бражинский увидел из-за плеча «доктора Кико» то чудовище, что извергало из себя тело Наташи. Венозная раздутая гидроцефальная голова плода, выпученные, налитые кровью глаза, недоразвитый нос с заячьей губой, что обнажала голые красные десна с редкими острыми зубами. — Антихрист, — одними губами прошептал Иван и ослабленно рухнул в сильные руки Людвига. — Папаша в обмороке! Папаша в обмороке! Он должен видеть каждую секунду! Дай ему ваты с нашатырем! Япония бросил в Германию небольшую бутылочку нашатырного спирта и вату, чтобы тот отстал от него и не мешал ему и в этом итак нелегком деле. Вновь перечитывая упущенные моменты принятия родов, Кико поднял голову на стоящих за шторой двух испуганных прибалтов: — Вы думаете, вас не видно? Несите мне емкость объемом от трех литров минимум. Быстро. Литва с Эстонией переглянулись между собой и схватили полную борща кастрюлю с плиты и поставили под ноги Японии, а тот придвинул ее к рожающей Беларуси, куда начала вытекать темной тягучей струйкой кровь из надреза вместе со смазкой. Следом за головкой наконец последовали и плечики урода. — Дыши! Как псина дыши! — командовал Япония Наташе. Бражинский, пришедший в себя и дышащий проспиртованной ваточкой, сквозь затуманенный рассудок подумал, что японец отдает приказы ему. Он начал томно прерывисто дышать, высунув язык, все еще находясь в сильных руках Германии, у которого от столь возбуждающей фантазию картины поднялась мачта со всеми парусами. Людвиг запустил одну руку себе под юбку и принялся наминать яйца, пока второй рукой прижимал к груди Россию, как новорожденного, мысленно представляя себя на месте Беларуси. Он предался мечтаниям о том, как они с Иваном взращивают новое поколение русско-германского населения, а по ночам ебутся, как кролики в сезон размножения. Меж тем, туловище с ножками выскользнуло в руки онемевшего от ужаса Японии, которого кровавым взглядом пожирало дитя инцеста. Он, перерезав пуповину, быстро скинул ответственность в руки Германии, который только этого и ждал. Сделав вид, что он прижимает к себе дитя, он незаметно для всех свернул ему шею назло маме, укравшей его счастье. Папа же стал последним, кто взял на руки это чудовище, благо уже не подававшее признаков жизни. Иван молча всматривался в стеклянные бездушные глаза плода, пока слышал, как плацента с мерзким хлюпаньем падает в кастрюлю борща. Беларусь с чувством выполненного долга с грохотом упала без сознания, отдав последние силы на высвобождение плаценты. Как иронично – мать, что так мечтала об их совместном плоде любви, даже не успела взять его на руки. Ее голова с глухим звуком ударилась о деревянный пол, а Россия пришел в себя, держа чадо на вытянутых руках и обращаясь к Кико, который докуривал за Беларусью бычок: — Япония, ты сотворил чудо. Ты заслуживаешь любых почестей и наград... Ты настоящий акушер, вот тебе за это приз, — Россия пихнул ему в руки труп ребенка и обтер свои ладони о его халат, похлопав его по плечам, – Курильские острова. – вымолвил он имя ребенка. — Спасибо огромное, — его обычно флегматичное лицо озарилось редкой радостью и расплылось в широкой счастливой улыбке, как в те моменты, когда он с предвкушением открывал файлы со снятыми исподтишка видеозаписями из туалетов. Перед его глазами стояла белая пелена от того, о чем он даже не смел и мечтать, и видел он прекрасное живое белокурое славянское дитя – настоящего ангела во плоти. По его щекам текли слезы, – Я воспитаю его как родного... — А хочешь знать, почему я его так назвал? Да потому что мамашка-то курила, понятно почему такой уродец уродился. — Нет! Ты не прав! Он прекрасен! — с искренним благоговением прошептал Япония, не отрывая мертвого младенца от груди. — Да на здоровье... — Что за балаган вы тут устроили, ару? — спросил Китай, спускаясь по роскошной лестнице. Яо завязывал на талии шелковый бордовый халатик с изображением дракона, что подчеркивал его утонченную нерожавшую фигурку. Следом за его словами разбилось одно из крупных окон на первом этаже. На звук обернулись все присутствующие. Два брата-акробата, Америка и Англия, словно спецназ на задании, один за другим залезали через разбитое окно в дом. Они встали недалеко от кирпича, который и прилетел из окна. В выбитые Италией железные ворота влетел Франция, как всегда голышом, с разлагающейся, недавно откопанной кошкой в зубах, словно пес. — Че узкоглазый плачет? Я все пропустил, — спросил Америка, пряча за спиной бинокль. Они оба стояли при полном параде: облаченные в камуфляж, с ветками листвы на голове, чтобы сливаться с кустами у окна, а Англия даже не удосужился снять очки ночного видения. — Що у вас тут відбувається? Я за виродком своим прийшла. Де Мій Крим? — вслед за Альфредом залезала в окно такая же одетая в камуфляж Украина, однако тот лягнул ее ногой, и та кубарем покатилась назад. — Отбой! Операция захвата отменяется! Не видишь что ли? Тут момент семейный! Вот же дура.

***

      Все страны мирно, прекратив всякие споры и распри, забыв обиды и зарыв топор войны, ели за одним большим столом в доме Ивана, как когда-то давно обедала его большая советская семья. Россия проронил ностальгическую слезу, вспоминая давно ушедшие времена. Они дружно ели примирительное блюдо – борщ, в котором все еще плавала плацента. Те, кто не знал о секретном ингредиенте, ели его с огромным удовольствием, причмокивая и закусывая черным Бородинским хлебом, а кто знал – ел с еще большим аппетитом. Этот вечер оказался самым теплым и душевным впервые за долгие годы.