Арлекино

Небесная Арена. 200-й этаж. Хисока не был здесь почти год. Не то чтобы он скучал. Арена — это всего лишь клетка для гладиаторов, где мясо месит мясо, а публика визжит от крови. Иногда там попадались интересные экземпляры — те, кого стоило «выращивать» до зрелости. Но чаще всего — скука. Он вернулся случайно. Дела на материке закончились быстрее, чем он рассчитывал. И Хисока подумал: «А почему бы и нет ♥» Ожидал он привычного: шум, запах пота и страха, мелькание тел на арене, тупые удары, тупые крики. Но когда он вошёл в главный зал 200-го этажа, первое, что он понял — он ошибся. Зал был забит до отказа. Толкучка. Люди стояли в проходах, сидели на ступенях, лезли друг на друга. Давка, духота, и этот запах — не страха, а предвкушения. Как перед грандиозным фейерверком. Хисока приподнял бровь. Это было… любопытно. Он не стал пробиваться к своему месту — времени до боя уже не было. Встал у стены, скрестил руки на груди, и перевёл взгляд на арену. В центре стоял мужчина. Крупный, накачанный, с лицом профессионального мясника. Сильный. Глупый. Он мялся, оглядывался, зыркал в сторону прохода, откуда должна была выйти его противница. А противницы не было. — Где эта пигалица?! — рявкнул мужик в зал. — Что за цирк? Зал засмеялся. Не зло — с предвкушением. И в этот момент погас свет. Хисока замер. Не просто выключили лампы — тьма стала полной, абсолютной. Даже его глаза, привыкшие к сумеркам, не видели ничего за метр. А потом — БАМ. Сноп конфетти взорвался под самым потолком. Золотые, красные, синие ленты посыпались вниз, кружась в свете софитов, которые зажглись в тот же миг — ярко, театрально, как на премьере в столичном театре. И под этот дождь из блёсток, под переливы радужных огней, под громкую, торжественную музыку, которая заиграла из всех динамиков, на арену вышла она. Хисока увидел её и в первое мгновение подумал: «Ребёнок?» Она была маленькой. Очень маленькой — ниже его плеч как минимум на голову, а может, и на две. Рост, вес — как у подростка. Но в ней не было подростковой угловатости. Она двигалась как змея в цветах — гибко, плавно, и с какой-то пугающей уверенностью. Ярко-зелёные косы — две тугие, длинные, до пояса — хлестали за спиной в такт шагам. У лица волнились две пряди, обрамляя круглое, почти кукольное лицо с огромными тёмными глазами. И под глазами — две чёрные слезы. Она улыбалась. Нет — не улыбалась. Сияла. Как будто только что выиграла в лотерею, нашла щенка и съела торт одновременно. На ней была красная майка, облегающая небольшую, но эстетичную грудь, тёмно-зелёная юбка-шорты, красно-белые полосатые гетры — до колен, — и нелепый, невероятно яркий, блестящий зелёный пиджак нараспашку, укороченный так, что едва прикрывал рёбра. Это был кошмар стилиста. Это было смешно. На это было невозможно не смотреть. «Что за… ♠» — подумал Хисока, и его палец сам собой погладил подбородок. Она вышла в центр арены, встала напротив здоровенного мужика, подняла руку — и заговорила. Голос заставил его выпрямиться. Не писк, не девичья трель. Грудной, низкий, звонкий — как у оперной певицы, которая решила спеть рок. Он заполнил зал без микрофона, перекрыл музыку, заставил замолчать даже тех, кто жевал попкорн. — ДАВАЙТЕ-КА ПОПРИВЕТСТВУЕМ НАШЕГО СЕГОДНЯШНЕГО ГЕРОЯ! — Она раскинула руки в стороны, и ещё один сноп конфетти взорвался над мужиком. Тот вздрогнул и машинально пригнулся. — МАЧО ИЗ ТРЕТЬЕГО КВАРТАЛА, ЧЕЛОВЕК-ГОРА, КРАСАВЧИК С ТЯЖЁЛЫМИ КУЛАКАМИ — БАРОН! (ну или не барон, я не запомнила, но звучит громко, да?) Зал заржал. Мужик побагровел. А она перевела руку на себя, прижала пальцы к груди, склонила голову набок, и две зелёные пряди упали на щёки. Глаза стали огромными, как блюдца. — И Я ВАША НЕПОДРАЖАЕМАЯ АРРРЛЕКИНО! — провозгласила она с таким восторгом, будто сама удивилась этому факту. — И сегодня вы увидите САМОЕ ГРОМКОЕ, САМОЕ ЯРКОЕ, САМОЕ КРУТОЕ ШОУ В ВАШЕЙ ЖИЗНИ! Она подпрыгнула на месте — гетры мелькнули, косы взлетели. — Честное слово, я постараюсь! — И она подмигнула в зал. — А если не постараюсь — вы мне скажете, и я сделаю скидку на следующий бой! Она говорила так, будто комментировала саму себя. Будто была и бойцом, и ведущей, и зрителем в одном лице. И Хисока вдруг понял, что диктор сегодня вообще не выходил. Она что — забрала его работу? Это было настолько нагло, настолько нелепо, настолько не по правилам, что у него дёрнулся уголок губ. «Интересно ♥» — подумал он, и взгляд его жёлтых глаз стал внимательнее. — НАЧАЛИ! — закричала она и хлопнула в ладоши. Мужик, наконец, озверел. Он рванул вперёд, как разъярённый бык, — и это была быстрая, мощная атака. Классический прямой удар, который отправлял в нокаут ребят на два этажа выше. Хисока мысленно поставил на него. А потом произошло нечто. Кулак прошёл сквозь неё. Буквально. Он вошёл в её грудную клетку, как в туман, и она — рассыпалась. На тысячи кусочков конфетти, на мыльные пузыри, на клубы сладкого дыма, который закружился вокруг здоровяка, забился ему в глаза, в нос, в рот. Он закашлялся, замотал головой. А настоящая Арлекино стояла в трёх метрах слева. С тростью в руке — обычной, чёрной тростью иллюзиониста. И улыбалась во весь рот. — Ой, а ты промахнулся! — пропела она и ткнула тростью в его сторону. Мужик рявкнул, развернулся, ударил снова — в этот раз мощный хук справа, который должен был снести ей голову. Она упала. Буквально — споткнулась о собственную ногу, шлёпнулась лицом в пол громко и нелепо, так что гетры взлетели, юбка задралась, а косички разметались по арене. И в этот самый момент — ничтожную долю секунды — кулак мужика замедлился. Не остановился. Просто — на мгновение — потерял инерцию. Как будто мозг бойца на секунду завис: «Она упала. Она упала? Она УПАЛА? А мне бить или?..» Хисока это заметил. «Что это было?» — его глаза сузились. Аура вокруг неё — он не мог её прочитать. Она была… хаотичной. Переливалась, пульсировала, не подчинялась никакому известному ему принципу. Она не просто так упала. И в этот момент Арлекино, не поднимаясь с пола, резко взмахнула тростью. Та трансформировалась — с металлическим щелчком из набалдашника выскочило тонкое, длинное лезвие. Она не вставала. Просто — катнулась по полу, как акробатка, прошла под замершей рукой мужика, и выбросила трость вверх. Лезвие вошло точно под подбородок здоровяка. Неглубоко. Достаточно, чтобы он замер с расширенными глазами и каплей крови, стекающей по шее. — Сдача! — крикнула Арлекино весело, вскакивая на ноги и отступая на три шага. — Ты сдаёшься, да? Мужик схватился за горло, отступил. Его аура дрожала — не от боли, а от непонимания. Он не знал, что произошло. Почему он промахнулся. Почему его рука замедлилась. Почему она оказалась за спиной. Он был дезориентирован. Сломлен. Не физически — психологически. — Сдаюсь, — прохрипел он. Зал взорвался аплодисментами. А Арлекино вскинула трость над головой, покрутила её так, что лезвие со щелчком спряталось обратно, и раскланялась — по-настоящему, театрально, прижимая руку к сердцу и делая реверанс. — Спасибо! Спасибо! Вы были прекрасной публикой! БАРОН, скажем спасибо барону, он был великолепен! — Она захлопала в ладоши, обращаясь к залу, будто они все вместе смотрели спектакль, а не дрались насмерть. — А я — Арлекино! И я буду выступать для вас снова! Если, конечно, вы купите билеты! — Она подмигнула. — А они, кстати, уже в продаже! Свет погас. Ещё один сноп конфетти. А когда вспыхнул снова — её не было. Пустая арена. Растерянный мужик с окровавленной шеей. И дождь из золотых лент, медленно падающий с потолка. Хисока стоял у стены, не двигаясь. Его руки — которые обычно всё время что-то делали — играли картами, перебирали волосы, поглаживали подбородок — сейчас были неподвижны. Он не аплодировал. Он смотрел на пустую арену. Жёлтые глаза — кошачьи, узкие — горели. — Ах… — выдохнул он тихо, почти беззвучно. — Вот это… Вот это было интересно ♥ В его голосе не было насмешки. Не было лёгкости, с которой он обычно отпускал комплименты. В нём было что-то другое. «Кто ты?» — подумал Хисока, чувствуя, как внутри, глубоко в груди, разгорается знакомое, почти болезненное тепло. Он не понял, как работают её способности. Он не уловил момента, когда она подменила себя. Не прочитал ту странную заминку противника. Не увидел момента исчезновения. Он не понял ничего. И от этого сердце стучало чаще. «Маленькая, зелёная, с косичками… ты — фрукт, который ещё не созрел? Или уже? ♥» Он разжал пальцы, провёл ладонью по своим розовым волосам, поправляя их. Улыбнулся — своей обычной, полупрозрачной улыбкой. — Мне нужно с ней познакомиться. Он вышел из зала через боковой проход. Не спеша. Уверенно. Прошёл к лифтам, спустился на этаж, где были раздевалки и комнаты отдыха бойцов. Платформа этажа. Длинный коридор. Лампы горят тускло. Никого. Хисока прошёл до конца. Заглянул в женскую раздевалку — приоткрыл дверь, заглянул внутрь одним глазом, с беззастенчивостью, которая была ему свойственна. Пусто. Он проверил комнату отдыха. Пусто. Холл. Лифты. Лестница. Нигде. — Пропала? — спросил он вслух, и в голосе скользнуло что-то похожее на детское разочарование. — Но как же так ♣ Он остановился посреди коридора, засунув руки в карманы брюк, и задумался. «Большой театр. Падение. Исчезновение. Она создаёт иллюзии — или меняет восприятие? Или и то, и другое?.. Трость — не просто трость. У неё есть режимы. Я видел только два?» Он улыбнулся. Настоящей, глубокой улыбкой, от которой в уголках глаз собрались морщинки. — Арлекино… — произнёс он, пробуя имя на вкус. — Коломбина. Озорница. Бродячая актриса ♥ Он представил её. Крошечную, яркую, восторженную. Её голос — низкий, грудной, который не вязался с кукольным лицом. Её движения — быстрые, юркие, как ртуть. «Ты не просто сильная. Ты — интересная. А интересные люди…» Он достал из кармана колоду карт. Мельком перебрал их — пальцы двигались сами, быстро, почти незаметно. Нашёл джокера. Круглолицего, с дурацким колпаком и вечной улыбкой. Он развернулся и пошёл к лифту, чтобы подняться наверх, к администрации. «Я найду тебя. И когда я найду…» Он нажал кнопку вызова. «…мы сыграем. По-настоящему ♥» Двери лифта закрылись за ним, и Хисока улыбнулся своему отражению в зеркальной панели. — Как же я скучал по Небесной Арене, — сказал он. И в его голосе не было иронии.