infinity mirror

В кабинете пахло хлоркой и старыми книгами. Ване казалось, что этот запах въелся в обивку кресла, в стены, в кожу его собственных рук. Он сидел, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели, и смотрел в одну точку — на пластиковый фикус в углу. Фикус был искусственным. Как и всё здесь, как и его попытка казаться живым. Елена Сергеевна — психолог с гладкими седыми волосами и очками в тонкой оправе — сидела напротив. Она не торопила его. Она вообще никогда не торопила. Это бесило Ваню больше всего. Он привык к тому, что мир требует ответов мгновенно — звонки, сообщения, крики, ультиматумы. А здесь была тишина. И он не знал, что с ней делать. — Ты хочешь начать? — спросила она спокойно. Ваня усмехнулся и провел ладонью по лицу. Он чувствовал щетину — не брился уже дней пять. В зеркале по пути сюда он видел человека, которого не узнавал. Серые круги под глазами, впалые щеки, взгляд исподлобья. Он напоминал себе бродячего пса, которого приютили, но он всё равно ждет, что его пнут. — Начать? — переспросил он. — А с чего начинать, если у меня в голове карусель, которую не остановить? — С любого места. С того, что приходит первым. Он закрыл глаза. И сразу же увидел её. Оксана стояла на кухне их общей квартиры, той самой, которую они снимали в прошлом году. Она была в его старой футболке и держала кружку с остывшим чаем. Вокруг — пустые бутылки, пепельница, переполненная окурками, грязная посуда. Она смотрела на него. Не зло. Не устало. А как-то пусто. Как будто его уже не было рядом, хотя он стоял в двух метрах. — Я вижу образы, — сказал Ваня, не открывая глаз. — Не галлюцинации. Я знаю, что её там нет. Но мозг подсовывает мне картинки. Она стоит на кухне, вот так, как будто ничего не случилось. А потом я моргаю, и её нет. Только пустые стены. — И что ты чувствуешь в этот момент? Ваня открыл глаза. Посмотрел на Елену Сергеевну в упор. Она не отводила взгляд — в этом была её профессиональная выдержка, но он заметил, как пальцы её правой руки чуть заметно сжали авторучку. — А ничего, — ответил он. — Я перестал чувствовать. Вот смотрите. Он поднял левую руку и ткнул себе в грудь костяшками пальцев, в район сердца. — Здесь пусто. Вообще. Ни страха, ни злости, ни тоски. Просто картинка, которая меня доест. Не убивает, а жует каждый день. Как старая жвачка. Она уже не сладкая, но выплюнуть не хватает сил. — Ты говоришь «доест». Значит, ты всё-таки чувствуешь это. Дискомфорт. — Я чувствую, что я устал, — отрезал он. — Устал от того, что она везде. Я просыпаюсь и жду, что она лежит рядом. Я завариваю чай и хочу налить ей вторую кружку. Я выхожу на улицу и ищу её лицо в толпе. И это длится месяцами. Годами. Я не могу остановиться. Он замолчал. В кабинете слышно было только тиканье настенных часов — старых, с маятником. Ваня ненавидел эти часы. Они напоминали ему, что время всё равно течет, даже когда ты стоишь на месте. — Мне кажется, конец отчаяниям уже пришел, — сказал он вдруг тихо. — Не потому что я выбрался. А потому что я устал надеяться. Елена Сергеевна отложила ручку. — Что для тебя «конец отчаяниям»? Ваня усмехнулся — криво, уголком губ, без тени веселья. — Когда тупо некуда падать. Ты просто лежишь на дне, и камни уже вросли в спину. И ты перестаешь дергаться. Потому что знаешь: под тобой только земля. Ниже не будет. Он перевел взгляд на стол психолога. Там лежал канцелярский нож — обычный, для вскрытия конвертов. Ваня смотрел на него дольше, чем следовало. — Или режь меня сейчас, — добавил он, кивнув на нож. — Всё равно никакой разницы. Елена Сергеевна заметила его взгляд. Она не стала прятать нож — это было бы слишком очевидно. Она просто спросила: — Ты говоришь, что тебе всё равно. Но ты пришел сюда. Ты сидишь в моем кабинете и рассказываешь мне про образы. Почему? Ваня замер. Он не думал об этом. Он действительно не знал, зачем пришел. Кто-то из знакомых — он даже не помнил кто — записал его на прием. Сказал: «Вань, ты сгниешь, если не поговоришь с кем-нибудь». Он тогда отмахнулся, но номер телефона сохранил. А вчера, когда он снова не спал третьи сутки, он набрал этот номер сам. Словно его рука жила отдельно от головы. — Я не знаю, — признался он честно. — Может, хочу, чтобы кто-то подтвердил, что я еще существую. Потому что внутри я уже не Ваня. Там какой-то шум. Голоса. Крики. Иногда мне кажется, что я схожу с ума по-настоящему. — Расскажи про шум. Что ты слышишь? Ваня зажмурился. И опять — картинка. Но теперь другая. Он сидит в машине. «Додж» — старый, ржавый, с отваливающимся бампером. Ночь. Снег. Он курит и смотрит на пустой двор. — Я курю в «Додже», — сказал он вслух. — Это я не про клип, это реально. Я сижу в раздолбанной тачке, и у меня в кармане триста рублей. Триста грязных рублей, которые я нашел в подкладке куртки. И на них я покупаю пачку сигарет и дозу, чтобы забить голову. Он говорил медленно, как будто видел это прямо сейчас. — И я тогда подумал: «Теперь деньги лежат в коже». Не в кошельке — в коже. В подкладке. Потому что я больше не храню ничего. Я потерял всё, что можно было потерять. — Что ты потерял? Ваня открыл глаза. В них была такая пустота, что Елена Сергеевна на мгновение отвела взгляд. — Всё, что имело смысл, — сказал он. — Маму. Дом. Себя. И её. Он замолчал на минуту. Часы тикали. — Она ушла, — добавил он глухо. — Не предала. Не сбежала к другому. Она просто ушла. Потому что я — кусок дерьма, который бьет морды и нюхает всё, что попадется под руку. Я вернулся домой с разбитым носом в сотый раз, и она сказала: «Я больше не могу». И ушла. Оставила ключи на тумбочке. И всё. Он сглотнул. Горло пересохло. — Я тогда подумал: «Ну и вали, сука». Я думал, что она меня предала. Что она должна была остаться и вытащить меня, несмотря ни на что. Но она не обязана была. Она просто устала. А я не умею прощать. Себя — тем более. Елена Сергеевна медленно кивнула. Она ждала, когда он продолжит. — Я стал прохожим, — сказал Ваня. — Раньше она видела во мне человека. А теперь я просто тень на её новой дороге. Она где-то там, живет, дышит, может, даже с кем-то. А я здесь. В этом кресле. И я не хочу знать, с кем она сейчас. Потому что если узнаю — я сдохну. Окончательно. Он помолчал и добавил почти беззвучно: — Я хочу забыть. Мне поебать. Но почему же я тогда всё помню до мельчайших подробностей? Он поднялся с кресла. Резко, неловко, задев ногой журнальный столик. — Всё, хватит. Мне надо покурить. Елена Сергеевна тоже встала, но не стала его останавливать. — Ваня, у нас еще сорок минут. Ты можешь выйти и вернуться. Он уже стоял у двери. Рука на ручке. — Спасибо, что послушали, — сказал он, не оборачиваясь. — Но я всё равно не буду брать трубку. Если я возьму — я сорвусь. Если сорвусь — я сделаю что-то непоправимое. А так — мне поебать. И это единственное, что меня держит. Он вышел. В коридоре горел тусклый свет. Ваня прислонился спиной к стене, достал пачку сигарет и понял, что внутри пусто. Он скомкал пачку и швырнул в мусорку. — Конечно, — прошептал он. — Даже сигарет нет. Что за день. Он постоял так минуту, глядя на закрытую дверь кабинета. Потом медленно спустился по лестнице, вышел на улицу и вдохнул морозный воздух. Январь. Петербург. Снег. Небо низкое, серое, как бетонная плита. Ваня посмотрел вверх. Снежинки падали на его лицо и таяли, оставляя мокрые следы. Он подумал о той ночи. О женщине. О коте. О фонарях, которые погасли в середине января. И пошел к метро, не зная, куда ему идти на самом деле. --- Это была не его машина. «Додж» принадлежал какому-то знакомому знакомого — Ваня даже не запомнил имени. Тот сказал: «Поставь на хранение, а то эвакуатор заберет». И уехал в другой город. А Ваня остался с этой ржавой бандурой на колесах, которая заводилась через раз и жрала бензин как лошадь на последнем издыхании. Он сидел внутри уже полчаса. Двигатель грелся, из выхлопной трубы валил густой белый пар, смешиваясь с морозным воздухом. В салоне пахло старой кожей, бензином и табаком — этот запах въелся в обивку еще до него. Ваня смотрел в лобовое стекло, за которым темнел пустой двор. Где-то вдалеке лаяла собака, потом замолкала. Он сунул руку в карман куртки и нашарил там смятую купюру. Триста рублей. Он уже знал, на что их потратит — на пачку «Винстона» и на то, чтобы заткнуть голову. Но сначала нужно было доехать до круглосуточного ларька, который работал на трассе, в паре километров от города. Он вытащил купюру, посмотрел на нее. Грязная, мятая, с оторванным уголком. Он сжал её в кулаке и сунул в подкладку куртки. — Деньги лежат в коже, — сказал он вслух. Голос звучал хрипло, непривычно, как будто он не разговаривал несколько дней. — В подкладке. Как у бомжа. Он хотел было засмеяться, но не смог выдавить из себя ни звука. Ваня повернул ключ зажигания. «Додж» чихнул, кашлянул и завелся с третьей попытки, издав звук, похожий на предсмертный рык. Стрелка бензобака дрожала на нуле. — До ларика доеду, — пробормотал он. — А там посмотрим. Он вырулил со двора и поехал по пустым ночным улицам. Город спал. Фонари горели тускло, как будто экономили электричество. Лужи замерзли до состояния льда, и «Додж» слегка заносило на поворотах, но Ваня почти не замечал этого. Он просто ехал. Механически. Как робот, у которого нет цели, но есть маршрут. — Почему ты недовольна? — спросил он у пустого пассажирского сиденья. Там никого не было. Но он всё равно продолжал говорить, потому что тишина в салоне давила на уши сильнее, чем любой звук. — Ты же этого хотела. Ты же сама говорила: «Вань, будь смелее, жестче». Помнишь? Я стал жестким. Я стал куском льда. Я настолько жесткий, что этот январь кажется мне теплым. Почему ты ушла? Он замолчал. В голове всплыла та сцена. Он стоял в коридоре их квартиры. Разбитый нос, рассеченная бровь, рубашка в крови. Не его — чужой. Он опять ввязался в драку на районе, потому что кто-то сказал что-то не то про Оксану. Он хотел защитить её. Или просто хотел выпустить злость — он уже не помнил. Она сидела на кухне. На ней была его старая футболка, которую он купил года три назад. Она не плакала. Не кричала. Просто сидела и смотрела на него. — Ваня, — сказала она тихо. — Я больше не могу. Она произнесла это так спокойно, так ровно, что он сначала не понял. Он стоял и смотрел на неё, пытаясь прочитать на её лице хоть что-то — злость, обиду, страх. Но там было только усталость. Бесконечная, выжженная усталость, которая не оставляла места ничему другому. — Ты опять дрался, — сказала она не вопросом, а констатацией. — Тебя опять побили. Или ты побил кого-то. Какая разница. Ты всегда возвращаешься разбитый. — Я защищал тебя, — выдавил он, чувствуя, как поднимается волна злости. — Этот мудак сказал... — Мне всё равно, что он сказал! — Она повысила голос впервые. И тут же сбавила до шепота. — Мне не нужна твоя защита, Ваня. Мне нужен ты. Целый. Живой. Без синяков. Без наркоты. Ты даже не понимаешь, на кого ты стал похож. Он тогда хотел ударить кулаком в стену. Он хотел разнести эту кухню вдребезги. Но он сдержался. Только сжал зубы и спросил: — Ты уходишь? Она посмотрела на него. Долго. Так долго, что он успел сосчитать все трещины на потолке. — Я не знаю, — ответила она. — Я просто больше не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Она встала, подошла к нему. Протянула руку и коснулась его щеки — там, где была свежая ссадина. Он почувствовал тепло её пальцев. И ненавидел себя за то, что хотел, чтобы она никогда не убирала руку. — Ваня, — прошептала она. — Ты же умный. Ты хороший. Я знаю. Но этот человек, в которого ты превращаешься... Я не хочу его знать. Я не хочу жить с ним. Она убрала руку. Развернулась. Пошла в комнату, собрала рюкзак — быстро, без истерики, как будто делала это тысячу раз. Он стоял в коридоре и молчал. Он хотел сказать: «Останься», «Я изменюсь», «Я больше не буду». Но он знал, что это ложь. Она вышла из комнаты с рюкзаком. Остановилась у двери. Посмотрела на него в последний раз. — Ключи я оставила на тумбочке, — сказала она. — Дверь захлопни за мной. И ушла. Просто ушла. Он слышал её шаги на лестнице, потом хлопок входной двери, потом тишину. Он тогда не плакал. Он пошел в ванную, сел на холодный пол и сидел там, пока вода в кране не остыла окончательно. Он смотрел на свои руки — они дрожали. И думал: «Я же тебя был достоин. Почему ты ушла?» Он не понимал тогда. Не понимал и сейчас, когда сидел в «Додже» и смотрел на пустую трассу. — Ты ушла, потому что я мудак, — сказал он вслух. — Потому что я не переставал драться. Потому что я нюхал всё, что попадалось под руку. Потому что я возвращался домой и не мог даже разуться без твоей помощи. Ты ушла, потому что устала. А я сделал из этого предательство. Мне так было легче. Он засмеялся. Горько, надтреснуто, как будто у него внутри что-то сломалось. — Легче обвинять тебя, чем признать, что я сам всё просрал, да? Он нажал на газ. «Додж» вылетел на трассу. Трасса была пустой. Только редкие дальнобойщики проносились мимо, оставляя за собой шлейф мокрого снега, который тут же оседал на лобовом стекле. Дворники скрипели, размазывая грязь, но Ваня почти не смотрел на дорогу — он смотрел в себя. — Ты меня не опознаешь, — прошептал он. — Даже если мы встретимся через пять лет. Ты пройдёшь мимо. Потому что я не Ваня. Я оболочка. Он выжал газ. Стрелка спидометра поползла вверх. — О-о, — протянул он, подражая какому-то внутреннему голосу. — Я постоянно коплю в себе изъяны. Каждый раз, когда она уходила, я забирал её слова и прятал под кожу. Теперь там цистерна яда. И я не знаю, как это вытащить. Он говорил это не для кого-то. Он просто заполнял тишину, потому что в тишине было слишком громко. В тишине он слышал, как она закрывает дверь. Снова и снова. Как хлопает замок. Как стихают шаги. Он нажал на газ сильнее. — Ночью двести по КАДу, — сказал он. — И я просто еду. Без цели. Без надежды. «Додж» ревел, разгоняясь. 120. 140. 160. Снег летел в лобовое стекло, превращаясь в бесконечный тоннель. Ваня почти не моргал. Ему казалось, что если он закроет глаза, то откроет их уже там — там, где нет ни боли, ни воспоминаний. Но он не закрывал. Он боялся пропустить момент. Тот самый, когда всё закончится. Он вспомнил, как после её ухода начал всё чаще думать о смерти. Не о суициде — нет, он не был достаточно смелым для этого. Он думал о том, чтобы просто исчезнуть. Раствориться в этом снегу, как будто его и не было. Чтобы никто не искал. Чтобы никто не плакал. Чтобы просто не быть. — И я встаю так рано, — усмехнулся он. — Потому что не могу спать. Потому что во сне я вижу её. И мне снится, что я умираю. И это... это единственное, чего я жду. Он нажал на газ до упора. Стрелка перевалила за 180. Вдруг впереди замаячили огни. Ваня прищурился — что-то стояло на обочине. Машина. Старая «копейка» с открытым капотом, съехавшая с дороги. Рядом кто-то двигался. Женщина. Она стояла на коленях на снегу и держала в руках рыжего кота. Ваня увидел это за мгновение до удара. Он ударил по тормозам, но «Додж» скользнул по льду как конькобежец, потерявший управление. Руль вырвался из его рук. Шины взвизгнули, оставляя черные полосы на белом снегу. Женщина подняла голову. В свете фар он увидел её лицо. И сердце остановилось. Оксана. Её глаза расширились от ужаса. Она узнала его. Он видел это по тому, как дрогнули её губы, как она попыталась встать, но ноги не слушались. Она держала кота — чужого, рыжего, бездомного, которого подобрала на трассе. Она хотела помочь ему. Как всегда. Как она помогала всем, даже тем, кто не просил. Ваня не успел ничего сделать. Он просто смотрел, как «Додж» врезается в неё. Удар был глухим. Мокрым. Стекло лобовое треснуло, хотя она ударилась о капот, а не в него. Её тело отлетело в сторону, кот выпал из рук и покатился по снегу, жалобно мяукая. Она упала на спину, раскинув руки, и замерла. Ваня закричал. Он ударил по тормозам, но было поздно. «Додж» занесло в отбойник, подушка безопасности выстрелила в лицо, ломая нос. В ушах зазвенело так сильно, что он ничего не слышал — только высокий пронзительный гул, как будто в голову засунули работающую дрель. Он не чувствовал боли. Он расстегнул ремень, вывалился из машины, упал на колени в снег и пополз к ней. — Оксана! — кричал он. — Оксана! Оксана!!! Он подполз к ней и перевернул на спину. Её глаза были открыты. Она смотрела на него. Губы шевелились, но звука не было. Только кровь — изо рта, из носа, из ушей. Тёплая, алая, смешивающаяся со снегом. — Нет, — прошептал он. — Нет-нет-нет-нет. Оксана, нет, пожалуйста. Пожалуйста, не уходи. Я здесь. Я здесь, слышишь? Она моргнула. Один раз. Медленно. Её рука — левая, та, в которой она держала кота, — дёрнулась, пытаясь коснуться его. Он схватил её ладонь и прижал к своей щеке. — Я здесь, — повторил он. — Я здесь, слышишь? Ты не умрёшь. Слышишь? Скорая приедет. Всё будет хорошо. Только не закрывай глаза. Пожалуйста. Она смотрела на него. Её губы шевельнулись. Она пыталась что-то сказать. Он прильнул ухом к её рту и услышал: — Ваня... ты... ты приехал... — Я приехал, — зарыдал он. — Я приехал. Я всегда приезжаю. Прости меня. Прости, что я такой мудак. Прости, что я дрался. Прости, что я нюхал. Прости, что я дал тебе уйти. Прости, что я не остановил тебя. Прости, что я не изменился. Прости, что я... — Тише, — прошептала она. — Тише... я... я рада, что ты здесь. Правда... Её глаза начали стекленеть. Ваня видел это. Он чувствовал, как её рука холодеет в его ладони. Он сжимал её всё сильнее, пытаясь удержать, передать ей своё тепло, но холод всё равно побеждал. — Не уходи, — умолял он. — Пожалуйста, Оксана, не уходи. Я не выживу без тебя. Ты единственная, кто меня держал. Ты единственная, кто верила в меня. Не уходи. Я стану другим. Я исправлюсь. Я брошу всё. Только останься. Она улыбнулась ему. Слабо. Почти незаметно. И прошептала — уже почти не слышно: — Я всегда верила... в тебя... Её рука обмякла. Глаза закрылись. Она перестала дышать. Ваня сидел на коленях в снегу, держа её за руку, и не мог пошевелиться. Он смотрел на её лицо — спокойное, красивое, навсегда застывшее в этом последнем выражении. Она улыбалась ему. Даже умирая, она улыбалась ему. Он закричал. Это был не крик человека — это был вой раненого зверя. Он упал лицом в снег рядом с ней, вцепился пальцами в мокрый холод, задыхаясь от собственных слез. Он не помнил, сколько длилось это — минута, час, вечность. Кот подошёл к нему. Рыжий, дрожащий, с перепуганными зелёными глазами. Он ткнулся носом в руку Вани и жалобно мяукнул. — Она... она тебя гладила? — спросил Ваня, не поднимая головы. — Она тебя гладила, когда я ехал? Кот мяукнул громче. Ваня поднял голову и посмотрел на него. На рыжего, грязного, такого живого. Которого она спасла. Которого она держала в руках, когда её сбила машина. — Она всегда спасала всех, — прошептал он. — А я... я убил её. Я убил единственного человека, который меня любил. Он взял кота на руки. Прижал к груди. Слёзы текли по лицу, падали на рыжую шерсть. Кот не вырывался. Он только дрожал и мурлыкал — тихо-тихо, как будто успокаивал его. Через двадцать минут приехала скорая. Через сорок — полиция. Через час ему сказали, что Оксана умерла мгновенно, от разрыва аорты. Что она не мучилась. Что это случилось быстро. Но Ваня знал: она видела его лицо. Она знала, что это он. И она улыбнулась ему перед смертью. Он сидел в полицейской машине, держа кота на коленях, и смотрел на то место, где лежало её тело, закрытое простынёй. Фонари на трассе погасли. Сразу, как по команде. В середине января. — Я убил её, — сказал он коту. — Я убил Оксану. Потому что хотел умереть сам. А убил её. И теперь я должен жить. С этим. Навсегда. Кот мяукнул в ответ. --- Он пришёл к психологу через месяц. Не потому, что хотел. Потому что некуда было идти. Потому что каждую ночь он просыпался и слышал её голос: «Ваня... ты приехал...». Потому что кот — которого он назвал Фонарь — смотрел на него зелёными глазами, и в них было больше понимания, чем у любого живого человека. Кабинет был светлым. Слишком светлым для такого, как он. Елена Сергеевна сидела напротив, сцепив руки в замок. Она не торопилась. Она ждала. Ваня сидел, вжавшись в кресло, и не мог поднять головы. Он смотрел на свои руки — они всё ещё дрожали. Каждую ночь ему казалось, что на них кровь. Её кровь. Но руки были чистыми. — Я убил её, — сказал он, не глядя на психолога. — Точнее, я хотел убить себя. А убил её. Оксану. Ты слышала? Ту самую, из-за которой я здесь. Он поднял глаза. Елена Сергеевна смотрела на него спокойно, но в её взгляде он увидел что-то, чего не замечал раньше — боль. Сопереживание. Она понимала. — Расскажи с самого начала, — сказала она. — Расскажи, как это было. И он рассказал. Всё. Про «Додж». Про скорость. Про её лицо в свете фар. Про улыбку перед смертью. Про кота, которого она держала в руках. Про то, как фонари погасли. Когда он закончил, в кабинете повисла тишина. — Я не знаю, зачем я здесь, — сказал он. — Я не знаю, есть ли мне прощение. Я не знаю, как жить дальше. Но я хочу жить. Понимаешь? Я хочу жить, потому что если я умру, то она умрёт зря. Она улыбнулась мне перед смертью. Она сказала: «Я всегда верила в тебя». И я должен оправдать это. Должен. Хотя бы попытаться. Елена Сергеевна помолчала. Потом спросила: — Что ты чувствуешь к ней сейчас? — Всё, — ответил Ваня. — Я чувствую всё, что не успел сказать. Что я люблю её. Что я никогда не переставал любить. Что она была права, когда ушла. И что я прощаю её. Хотя мне не за что её прощать. Она просто спасала себя. А я спас её ценой собственной жизни. И теперь я должен жить за двоих. Он замолчал. Потом добавил совсем тихо: — И я никогда больше не буду врать, что мне поебать. Потому что мне не поебать. Мне очень не поебать. --- Он вышел из кабинета и спустился по лестнице. Фонарь сидел в рюкзаке на улице, ждал его. Когда Ваня открыл рюкзак, кот высунул голову и мяукнул. — Всё нормально, — сказал Ваня. — Я поговорил с ней. С Оксаной. Точнее, о ней. Она теперь всегда со мной. Он поставил рюкзак на снег, присел на корточки и выпустил кота. Фонарь потерся о его ноги, потом сел рядом и начал умываться. Ваня поднял голову. Снег всё ещё падал. Фонари на улице горели ровным, теплым светом. Те самые, городские. Он подумал о той ночи. Об Оксане. О том, как она гладила кота. О том, как она улыбнулась ему, даже когда умирала. — Я буду помнить тебя, — сказал он вслух, обращаясь к небу. — Всю жизнь. И я не буду больше убегать. Я не буду больше врать, что мне поебать. Я буду жить. Ради тебя. Ради Фонаря. Ради всех, кто верил в меня. Кот мяукнул в ответ. Ваня взял его на руки, застегнул рюкзак и пошёл к метро. Снег падал на лицо, таял, оставляя мокрые следы. Фонари провожали его светом до самой станции. В середине января они не погасли. И он знал: Оксана смотрит на него. И улыбается. Как тогда. На снегу. Перед тем как навсегда закрыть глаза. --- Через полгода Ваня пришёл на кладбище. Он стоял у её могилы, держа в руках букет белых роз — её любимые. Рядом сидел Фонарь — он всегда ходил с ним на кладбище, как будто понимал, кого они навещают. — Я держусь, — сказал Ваня тихо. — Я хожу к психологу. Я не пью, не нюхаю. Я работаю. Я живу. Знаешь, как я живу? Я живу так, как ты хотела. Я стал тем человеком, в которого ты верила. Он присел на корточки и поставил цветы на могилу. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда буду любить. И я никогда не забуду, что ты улыбнулась мне перед смертью. Это держит меня. Это спасает. Кот мяукнул и потерся о его ногу. Ваня погладил его по голове. — Пойдём, Фонарь. Нам пора. Он встал, посмотрел на небо. Солнце пробивалось сквозь облака — первый луч весны. Чёрная весна или нет — он не знал. Но он был готов встретить её. И он знал: Оксана видит его. И улыбается.