один день из жизни Матвея Конюхова

      Матвей Конюхов после трудового дня проведенном на сенокосе, сидел на перевёрнутом ведре из-под солярки, временно исполнявшей роль трона. Меж зубов зажата беломорина, а руки обнимали видавшую виды «челябинку». Костер под деревом задорно трещал, периодически посылая красный сноп искр в звездное июньское небо. Стоги свежесобранного сена аккуратными вершинками стояли в поле перед лесом.       Мартин, местный механизатор и единственный друг Матвея, лежал около костра, жуя травинку, подложив бревно под голову. Палкой он пытался сбить падающую звезду. Разумеется, чтобы загадать желание.              — Слушай, Матвей, — сказал Мартин, так и не попав по звезде, — почему звезды падают? Это же признак чего-то?       — Признак того, что надо опрокинуть. Наливай, — Матвей протянул другу граненый стакан.              Нехотя, Мартин поднялся и открутил крышку с бутылки самогона. Пойло зажурчало в стаканах, разнося густой забористый, если можно так выразиться, запах.              Не чокаясь, они выпили содержимое. Мартин поморщился и откусил кусок огурца, перед этим занюхав рукав. Матвей же стоически обошелся без закуски.       — Ну давай, лабай, — махнул рукой Мартин.              Матвей усмехнулся одними глазами. Он позаимствовал эту ухмылку в модном боевике девяностых, но предпочитал считать, что это его фирменная.       Пульнув окурок беломора в костер, он провел рукой по струнам, и те задорно прогремели в ответ на прикосновение. Вдохнув поглубже, он принялся наигрывать мелодию, и выждав для приличия проигрыш, запел:       — Над родною страной солнышко встаёт,       А российский мужик пьяный уж орёт!       Наплевать на колхоз, тьфу! и на завод!       Девяносто второй выдержать бы год!       Мартин, подогретый самогонкой, ритмично захлопал в ладоши для аккомпанемента.       — Эй, гуляй, мужик, пропивай что есть!       Как ты не пахал мужик, обносился весь!       Нашу Русь пропили коммунисты на корню.       Так что пей и ты, мужик, пей за всю хуйню!       Эта песня была любимой у Матвея. Он исполнял ее с особым трепетом и глубоко уважал ее автора, за что всегда допевал до конца.              — Водка стоит сто рублей — это не беда!       Хоть вообще-то эт не водка, а одна вода!       Самый лучший вариант: всем глаза залить.       Спьяну жизнь херово видно даже легче жить!       Эй, гуляй, мужик, пропивай что есть!       Как ты не пахал мужик, обносился весь!       Нашу Русь пропили коммунисты на корню.       Так что пей и ты, мужик, пей за всю хуйню!       Марти, вошедший в раж, стал покачиваться на месте, не переставая хлопать в ладоши. На финальном припеве, не выдержав, он стал подпевать. Как умел, конечно:       — АА-АААА ААААА-А-А ААААА АА АААААААА!              Спев припев на бис, Матвей ударил по всем струнам сразу и у костра воцарилось молчание.       — Чем пахнет сено, Марти? — спросил Конюхов, подняв глаза на небо.       — Коровами? — как-то неуверенно ответил Мартин. Он был механизатором и прекрасно знал, чем пахли тракторы и мотоблоки. На коров ему было в общем-то начхать.              — Нет, — сощурился Матвей и сделал глубокую затяжку. — Сено пахнет остановленным временем. Мы срезаем траву в моменте «сейчас», а вот кормим скотину в моменте «потом». Мы кормим ее прошлым, понимаешь? — Матвей всмотрелся в лицо товарища, пытаясь отыскать на нем признаки умственной деятельности.       Мартин почесал затылок. Черепная коробка, имевшая дело в основном с коробками передач, ощутимо заскрипела.       — Ты про сеновал что ли? Или про то что жись, она… Ну это самое…              — Я про симуляцию, Марти, — вздохнул Матвей. — Ты смотрел фильм «Матрица» братьев Вачовски?       — В какое еще очовски? — мотал пьяной головой Мартин.       Матвей вздохнул, глянул на небо, и жестом указал на бутылку, покрутив пальцем, имея ввиду «повтори».       Повторив ритуал, на этот раз закусив горьким огурцом с грядки, который ему заботливо дала с собой жена на обед, Матвей снова взял в руки гитару и загорлопанил:       — Сигарета мелькает во тьме       Ветер пепел в лицо швырнул мне       И обугленный фильтр на пальцах мне оставил ожог       Скрипнув сталью, открылася дверь       Ты идёшь, ты моя теперь       Я приятную дрожь ощущаю с головы до ног!       Ты со мною забудь обо всём       Эта ночь нам покажется сном       Я возьму тебя и прижму, как родную дочь, аха       Нас окутает дым сигарет       Ты уйдёшь, как настанет рассвет       И следы на постели напомнят про счастливую ночь.       По завершении песни, Мартин снова разлил стремительно заканчивающийся самогон по стаканам.       — Симуляция, говоришь? — он плюнул в костер. Плевок моментально зашипел, растворяясь. — А если я сейчас встану и пойду к жене, это я из симуляции вышел или наоборот, вошел?       — Отличный вопрос, — кивнул Матвей. — Смотри. У тебя есть выбор: пойти к жене и получить ужин, или остаться здесь и пить со мной самогон. Но в квантовой реальности ты уже сделал и то, и другое. Сейчас мы сидим не в поле, а в точке пересечения вероятностей. Ты одновременно ешь борщ и слушаешь, как я пою про коммуняк.       — Хитрый ты, Матюха. Говоришь заумно, но поешь про наш быт колхозный. А не замусоренный ли ты часом? — Мартин опасно покосил глаза на товарища.              — Ба-а-а, — рассмеялся Матвей. — Уже близкого подозреваешь? Ну давай объясню: быт колхозный это про архетип. А вот, — он стал метать глазами для примера попроще, — а вот костер, например, это верификатор реальности. Сунешь в него руку, обожжешь. И никак это нельзя отрицать.       Мартин переводил взгляд с костра на руку, потом с руки на Матвея.       — Допустим понял, — сказал Марти, хотя на самом деле нихуя не понял. — А любовь вот? Верихуятор реальности или как ты сказал?       Матвей улыбнулся во все 26, и глухо рассмеялся с такого искреннего и житейского вопроса.       — Любовь, Марти, это когда смотришь на чужое лицо и видишь в нем строчку своего программного кода, который считал безвозвратно удаленным. Сено пахнет прошлым, и коровами. А любовь пахнет дежавю. Ну или наоборот?       — Коровами?       — Сеном, блять! — в сердцах хлопнул себя по колену Матвей. Его бесило, что в этой Вселенной ему достался настолько неотесанный селюк в роли друга.       Матвей исполнил еще одну песню Сектора Газа «Хорошо в деревне летом», как заметил, что Марти на карачках ползет к стогу сена.              Добравшись до стога, Мартин приложил к нему ухо.              — А что если ты прав, и это не просто сено? — пьяные голубые глаза источали экзистенциальный ужас.       — А что тогда?       — Слушай, — он потянул Матвея за рубашку. — Там что-то копошится.       Матвей тоже приложил ухо. Из глубины сена доносилась какая-то мелодия. Он даже смог различить некоторые слова:       From the dusty mesa       Her looming shadow grows       Hidden in the branches of the poison creosote       She twines her spines up slowly       Towards the boiling sun       And when I touched her skin       My fingers ran with blood       Матвей закивал головой в такт музыке. В его голове ярко возник образ, словно они с Мартином два детектива из Америки, разыскивающие преступника.       — Ты тоже это слышишь, Марти?       — Определенно.       В костре догорали последние угольки. Самогонка кончилась и близился рассвет. Марти лежал на земле, подложив бревно под голову. Матвей курил, обнимая гитару.       — А спой что-нибудь веселое, а то про одних коммунистов да алкашей.       Матвей кивнул, и принялся наигрывать Витю Цоя, неотрывно глядя на стог сена.