Горение Икон

Подвал ДК «Прогресс», бывший «Октябрь», пах сырой штукатуркой, крысиным пометом и пылью, въевшейся в старые ковры. Витя, красный от натуги, вытянул из-под сцены сейф, обшитый потрепанной кожей. Тот застрял под обрушенным задником от декораций «Сказки о царе Салтане» — видно, прятали наспех. Сейф грохнулся на пол, подняв облако серой пыли. На боку болталась табличка: «Архив. Кинофонд. Не кантовать». — Давай уже, чего копаешься! — Яшка дернул Витьку за рукав, нетерпение распирало его изнутри. — Ну и хлам. — Витька вытер пот со лба имперским пластырем-салфеткой, скомкал и швырнул в угол. Ленка присела на корточки, сдула пыль с замка. Во рту хрустела имперская палочка «ВкусУм» со вкусом яблока и диких трав, сладкая, сытная. Она принесла целую пачку, чтоб хватило на всех. — Замок простой, ржавый. Яшка, не глядя, ударил по нему обломком кирпича, замок заскрипел и поддался. Внутри, в гнездах из рассыпающегося поролона, лежала машина — тяжелая, угловатая, с большим стеклянным глазом, и несколько металлических коробок. На самой потрепанной была наклейка. Синими печатными буквами: «Тверь. Улицы нашего города. 2048-2049 гг. Для внутреннего архива. НЕ ДЛЯ ЭФИРА». В глазах Яшки вспыхнул знакомый азарт. Он провел пальцем по коробке, счищая пыль. — Смотри, на ней даже чипа инвентаризации нет. Но гриф стоит. Значит, это не потеряшка. Чей-то личный архив. Кто-то из ихних офицеров это снимал. Потом сдох. Спрятал, как черную метку. Там, наверное, старые мультики про Чебурашку! — Или концерт, — проговорила Ленка с набитым ртом. Она обожала старые мультфильмы, которые иногда крутили по каналу «Стабильность-2» с имперскими субтитрами. — Да какая разница, — буркнул Витька, но в его глазах тоже горел интерес. Сейф затащили в бывший буфет, где теперь склад кружка «Юный техник». Стены здесь выкрашены в светлые тона. Окна завесили рваным занавесом. Витька, матерясь, подключил шнур к аккумулятору. Машина ожила с трудом, проглотила пленку с жадным треском и выплюнула в воздух дрожащий луч света. На стене, покрытой облезающей краской, заплясали тени забытого города. Того самого, который они знали только по парадным голограммам в Музее Воссоединения.

***

Первая пленка. Солнце. Яшка узнал улицу с трудом: Центральный проспект — теперь имени Имперского Комиссара Цзинь. Ни идеального асфальта, ни голографических фонтанов. Только грузовики с зелеными цифрами на бортах. Люди шли быстро, сгорбившись, молча. На домах висели растяжки: «ЕДИНСТВО НАРОДА И АРМИИ — ЗАЛОГ МИРА», «БДИТЕЛЬНОСТЬ ПРОТИВ ИНФОРМАЦИОННОЙ АГРЕССИИ». — Бред какой-то, — пробормотал Витька. Яшка молчал. Между лопаток застыл холодок: эту истеричную бдительность он видел каждый день в школе. Дальше — митинг. У здания, где теперь Дворец Гармонии с бесплатными курсами каллиграфии и чайными церемониями. Кучка людей держали картонные плакаты. «Хлеба!», «Верните наших сыновей с фронта!», «Долой воров!» Серые, злые, исступленные лица. Напротив — солдаты в черной, угловатой броне, похожие на гигантских жуков. Они молчали. — Прикольная форма, — неуверенно сказал Витька. — В музее такая есть. Говорят, в ней сам комендант служил. — Дурак, — Яшка рубанул. — Смотри на лица. Такие же, как у дяди Валеры на старой фотке, только… пустые. А он там улыбался. Картинка сменилась. Вечер. Те же ступени в дыму. Крики. Жуки методично бьют людей дубинками. Кто-то падает. Снимавший бежал, камера тряслась. Окровавленный рот, выбитый глаз, чья-то рука на асфальте. Сухой хлопок. Не выстрел, хлопушка. — Травмат, — автоматически сказал Яшка. Такое оружие он видео только в хрониках о бандитах из отсталых секторов, вроде одиннадцатого. Здесь, во втором, полиция использовала нейрогасители. Ленка перестала жевать. Палочка «ВкусУм» выпала на пол. Витька застыл. Пленка кончилась, упершись в слепящее пятно. Тишина в комнате стала звенящей. — Ну и… мультик, — хрипло попытался пошутить Витька. Шутка повисла уродливым манекеном. Ленка подняла палочку, посмотрела на нее будто впервые, сунула в карман. Больше не хотела. Яшка механически смотал пленку обратно в коробку. Пальцы работали четко, но взгляд ушел куда-то за пределы этой яркой, безопасной комнаты. — Дальше, — глухо сказал он. Витька щелкнул плазменной дугой, осветил пазы, вставил новую катушку.

***

Вторая пленка. Цвета ушли. Картинка стала зернистой, запорошенной. Очередь. Огромная, на несколько кварталов, у продовольственного магазина. Люди стояли, обмотанные тряпьем, как мумии. На стене висел листок: хлеб — триста грамм. Картофель сушеный — сто. Жир технический — пятьдесят. — Что такое… технический жир? — прошептала Ленка. Ее рука полезла в карман и сжала недоеденную палочку. Она вдруг показалась не благом, а чудовищной насмешкой над этими людьми. Яшка не ответил, он смотрел на женщину, которая уставилась в объектив, не видя его. Во взгляде не было ничего. Абсолютный ноль. Такие же глаза он видел в прошлом году в Секторе-14. Очередь, у раздачи «гуманитарки». Он тогда отвернулся, теперь этому взгляду некуда было деться. Потом заводской цех, почти пустой. Станки молчали под саванами пыли. Женский голос за кадром говорил бодро, с фальшивой интонацией: «…коллектив завода держит удар! Работает на оборону!» Голос оборвался. Камера, словно крадучись, показала старого рабочего в углу. Он не видел ее. Сплюнул на заляпанный пол и прошептал так, что микрофон едва уловил: — Держит удар… в жопу. Три месяца зарплату не видели. Сыну на фронт носки не из чего связать. Витька медленно выпрямил спину, плечи напряглись. Он представил себе этот цех. Не современный, как завод «Синтез-2», где отец в белом халате следит за показаниями. Тот цех был темным, грязным, мертвым. Его физическая сила, умение чинить, за которое хвалили в кружке, — здесь бесполезны. Телевизор. Диктор в пиджаке читает по бумажке: «…мятеж на Урале подавлен… Восстановлен конституционный порядок…» За стеклом метались тени. Диктор дергал щекой. Ночь. Уличная камера. Горит здание, по улице бегут люди с мешками. Вспышки выстрелов. На экране поползли кривые красные буквы: «ВНИМАНИЕ! КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС. ВЫХОД ЗАПРЕЩЕН». — Гражданская, — прохрипел Яшка. — Свои по своим. Ленка смотрела, не моргая. Зрачки расширились, в них отражался дрожащий свет проектора. Любопытство ушло, осталась только тяжесть в груди. Она вдруг остро ощутила, как пахнет этот подвал. Сырость, старая пыль, металл. Раньше она не замечала. — Выключи, я не хочу больше смотреть… Витька потянулся, рука над аккумулятором. — Стой. — Яшка перехватил руку. — Не выключай. — Ты чего? — Витька дернул плечом. Яшка достал следующую коробку, счистил с нее паутину. Не торопился. Поднял голову, глянул на Витьку снизу вверх. — Мы не знаем, что там было. Мы вообще ничего не знаем. Нас в школе учат по одной картинке. А тут — живое. — Вот именно — живое, — отрезал Витька. — Мне мое живое нравится. А не смотреть, как люди друг друга… Он не договорил. Махнул рукой. — Зачем? Ну зачем тебе это? Яшка помолчал. Посмотрел на коробку в руках, потом на Ленку. — Затем, что это мы, — сказал он негромко. — Это наши деды. Наши улицы. Мы живем там, где они жили. Только мы не знаем, как оно было на самом деле. А если не узнаем — так и останемся дураками, которые верят всему, что говорят по телевизору. Он поставил коробку на пол и открыл крышку. — Я не заставляю. Но я посмотрю. Пауза. Проектор гудел. На стене дрожала белая муть. Ленка перевела взгляд на Витьку. Витька смотрел в пол, сжав челюсти. Потом медленно убрал руку от аккумулятора. — Чур ты ставишь, — буркнул он. Яшка коротко кивнул. Катушка вошла в пазы с мягким щелчком, машина застрекотала, на стене поплыла новая картинка. Они смотрели. Втроем.

***

Последняя пленка. Она оказалась изрядно поцарапана — картинка полосилась, звук то пропадал, то вырывался шипящим визгом. Та же площадь перед Дворцом Гармонии, но теперь окна выбиты. Баррикады из перевернутых троллейбусов, матрасов, парт. Люди стреляли друг в друга. Над баррикадой — несколько флагов. Черно-желтый. Красно-зеленый. Кусок красной тряпки с кривой надписью «СВОБОДА». Резкий монтажный скачок. Телевизионщики одни, потом — другие. Вид с высоты. Съемка идеальная, без дрожи. Город горел. Целые кварталы. Голос — чистый русский, но с чужим, певучим акцентом. Абсолютно спокойным: «Граждане Твери. Говорит Восточно-Азиатский Коалиционный Блок. Советское правительство пало. Москва молчит. Ваш город погружен в хаос. Мы предлагаем вам порядок. Мы нейтрализуем вооруженные группы. Не сопротивляйтесь. Оставайтесь в домах. Мы несем вам еду, лекарства и стабильность. Ваша боль — наш приоритет». С неба, с бесшумных машин, посыпались капсулы. Рвались глухими, мягкими хлопками. Люди не умирали — начинали биться в беззвучных судорогах, потом замирали. Лежали неподвижно, уставившись в небо пустыми глазами. Площадь опустела за секунды. Мертвая тишина. На улицы, заваленные телами, въехала техника. Серая, гладкая, без окон и опознавательных знаков — как катафалки. Вышли одинаковые, в серо-стальных комбинезонах, с зеркальными шлемами. Методично собирали оцепеневших. Поднимали за руки и ноги, как мешки. Складывали в грузовики. Аккуратно. Штабелями. Над городом завис дирижабль. На борту — солнце, обнимающее земной шар. Эмблема Империи. Знак мира, порядка, заботы. Последний кадр. Камера дрожала. Тот, кто снимал, навел объектив на солдата в зеркальном шлеме. В стекле отразилась площадь и лицо самого оператора: испуганное, мокрое от пота, с расширенными зрачками. Солдат стоял неподвижно, шлем смотрел на него, как огромный холодный глаз. Камера дернулась. Солдат шагнул вперед, закрывая объектив собой. В динамике — резкий удар, и картинка погасла. Дети вздрогнули и зажмурились. Когда открыли глаза, на стене не было ни города, ни солдата. Только ровное синее поле и четкие белые буквы: «АРХИВИРОВАНО. ИНЦИДЕНТ ТВЕРЬ-2049. КАТЕГОРИЯ: СТАБИЛИЗАЦИЯ. ПРОТОКОЛ: МАНДАТ-1. ДАННЫЕ ЧИСТЫ. НАСЕЛЕНИЕ: ИНТЕГРИРУЕТСЯ».

***

Проектор потрескивал. Ленка сидела на ящике, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Витька уткнулся лбом в колени. Имперская зажигалка валялась на полу, он выронил ее, когда началась та сцена, и не поднял. Яшка встал, подошел к проектору, дернул штепсель. Луч погас, комнату накрыла тьма. Снаружи гудел Сектора-2, ровно и привычно. — Так вот как все было, — сказал Яшка в темноте. — Они пришли когда мы сами друг друга чуть не перебили. Витька поднял голову от колен. — Ты доволен? — Чего? — Ты слышал. Ты доволен, что мы это увидели? Что теперь знаем? — Я тебя не заставлял. — Ага. — Витька усмехнулся. — Ты сказал: «Я сам посмотрю, а вы ждите». Ну и кто бы ушел? — Мы пришли сюда лазить. Трубы, коробки, старый мусор. А ты превратил это в… — Он не договорил. Махнул рукой. — Теперь тебе легче? — Ты прав, — сказал Яшка. — Я не должен был вас втягивать. Витька стоял, глядя в пол. Руки безвольно висели вдоль тела. Он молчал так долго, что в темноте стало слышно, как гудит котельная за стеной. — Я не понимаю. Ты сам не знаешь, что с этим делать. Зачем тогда было смотреть? — За то теперь мы не дураки. — А я лучше дураком буду! — Витька шагнул вплотную, голос сбился на шепот. — Я не хочу знать. Хочу, чтобы завтра в школе было как всегда. Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? Он отвернулся, провел рукой по лицу. Дышал тяжело, сбивчиво. — Тогда уничтожим, — сказал Витька, не поднимая глаз. — Нет. — Почему? — Потому что если сожжем — станем как они. — Тогда что? Яшка шагнул к сейфу, вытащил коробку. Пленка была холодной, тяжелой. — Спрячем, — сказал он. — Здесь же. В ДК. Витька выдохнул. Медленно, шумно. А затем махнул рукой. — Ты чокнутый, — сказал он. — Давай уже, прячь. Они вышли из буфета, прошли в котельную. Трубы гудели, пахло газом и ржавчиной. Яшка отодвинул железный шкаф, освобождая стену. В кирпичной кладке чернела щель. Он просунул руку — пусто, глубоко. Ленка нашла старую газету и завернула коробку. Витька светил фонариком. Яшка засунул сверток в нишу, протолкнул до конца. Витька подвинул шкаф обратно. Ленка смахнула следы с пола. — Все, — сказал Яшка. Они вышли из ДК под вечер. Сектор-2 встретил их теплым закатом. Из ретрансляторов лился ровный голос о пользе семейных традиций. Витька пошел вперед, руки в карманах, не оборачиваясь. Ленка — рядом с Яшкой. Яшка оглянулся на здание. На вывеску «Прогресс». Они шли по чистому асфальту. Молчали. Шаги отдавались в груди глухо, тяжело. Яшка смотрел под ноги. Он думал о том, что они только что спрятали. Не знал, зачем. Не знал, правильно ли. Знал только, что иначе нельзя. Витька шел, не оборачиваясь. Плечи ссутулены, руки глубоко в карманах. Ленка взяла Яшку за руку. Пальцы холодные, тонкие. Они не говорили. Не о чем было.