Тени в библиотеке

Тишина в архиве была особенной. Форт Наттават Джирочтикул знал это лучше, чем кто-либо другой. Он работал здесь уже третий год, и за это время научился различать оттенки молчания: утренняя тишина, когда солнце только начинало пробиваться сквозь высокие окна и пылинки танцевали в золотых лучах; дневная — нарушаемая редкими шагами студентов, которые забредали в святая святых университетской библиотеки в поисках древних фолиантов; вечерняя — тягучая, томная, когда воздух становился гуще, а тени от стеллажей вытягивались, словно пальцы, тянущиеся к непослушным читателям. Он любил все эти тишины. Но больше всего — ту, которая наступала после закрытия, когда в архиве никого не оставалось, кроме него. Сегодня была именно такая ночь. И любил свою работу. Пусть она была низкооплачиваемой и часто однообразной, но Форту нравилось чувствовать себя причастным к чему-то большему, чем просто университетская рутина. Каждый документ, каждая книга, которую он перебирал, хранили в себе чью-то жизнь. Чьи-то надежды. Чьи-то секреты. Форт часто думал, что секреты — самая тяжёлая ноша. Их прячут, забывают, хоронят. Но они не исчезают. Они ждут, когда кто-то найдёт их, как капсулы времени, отправленные в будущее теми, кто уже не может говорить сам. Форт сидел за деревянным столом, стоявшим в самом центре хранилища, и разбирал поступления из закрытого фонда. Университет получил коллекцию документов от семьи покойного профессора Сакда Сирипханга — человека, чьё имя почти забылось в коридорах академической славы, но чьи бумаги теперь должны были занять место среди тысяч других пыльных томов. На столе громоздились коробки: картонные, обвязанные верёвками, с надписями, сделанными выцветшими чернилами. «Юридические документы, 1985–1995», «Газетные вырезки», «Личная переписка». Рутинная работа, которую никто из постоянных сотрудников не хотел делать, поэтому она, как обычно, свалилась на Форта. — Опять тебе досталось, да? — спросил его коллега, Марк, собираясь домой. — Ну, хотя бы на этой неделе ты будешь получать свои восемьсот бат в час. — Восемьсот? — усмехнулся Форт. — Ты преувеличиваешь. Двести пятьдесят, если повезёт. — Эй, ты же не ради денег, — Марк подмигнул. — Ты ради любви к пыли, верно? — И ради тишины, — ответил Форт. Марк ушёл, и Форт остался один. Он любил оставаться один в архиве. Здесь никто не задавал вопросов. Никто не требовал улыбаться, отвечать, быть тем, кем он не был. Здесь можно было просто сидеть, дышать и быть собой. Он взял очередную коробку, перевязанную бечёвкой. На крышке — аккуратная надпись, сделанная твёрдым, мужским почерком: «Документы к делу № 17». Форт развязал узел и снял крышку. Внутри лежали папки. Сотни папок с делами, которые профессор вёл в девяностые. Но сверху, придавленная стопкой бумаг, лежала папка другого цвета — не серой, как все остальные, а тёмно-синяя, с потёртыми краями. Она выглядела старше остальных на несколько лет, и от неё пахло чем-то горьким и сладким одновременно. Форт взял её в руки. Внутри что-то скользнуло, и он нахмурился. Развязал шнурки и заглянул внутрь. Там лежал конверт. Он был жёлтым, с неровными краями, без марки и обратного адреса. Просто плотный кусок бумаги, который от времени стал хрупким и ломким. Но на нём было имя. Имя, которое Форт не видел много лет. «Джиронату Джирочтикулу». Его отец. Но он его не помнил. Ну, то есть помнил, но как отдельные фрагменты, которые иногда всплывали в сознании, как обрывки старого, выцветшего фильма. Тёплые руки, подбрасывающие его в воздух. Голос, читающий сказку на ночь. Запах одеколона, смешанный с запахом сигарет, который отец приносил домой с работы. Но лица он не помнил. И это было самым страшным. Мать никогда не говорила о нём. Когда Форт, повзрослев, начал задавать вопросы, она каждый раз находила способ уйти от ответа. «Он был хорошим человеком», – говорила она, и в её голосе звучала такая боль, что Форт переставал спрашивать. Он научился не спрашивать. Научился жить с этим. Форт не понял, когда перестал дышать. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, и перед глазами всё плыло. Он смотрел на конверт так, будто тот мог взорваться в любой момент. Или исчезнуть. Или оказаться просто совпадением. Но нет. Имя было написано знакомым почерком – тем самым, который он видел в старых документах, которые мать хранила в жестяной коробке. Она никогда не показывала их Форту, но однажды, когда ему было пятнадцать, он нашёл её случайно, и эти короткие записки на клочках бумаги навсегда отпечатались в его памяти. «Купи молоко», «Заберу из садика в шесть», «Спи, сынок, я скоро вернусь». Это был тот самый почерк. Форт сидел неподвижно, ощущая, как по спине стекает холодный пот. Он должен был открыть конверт. Должен был. Но боялся. Боялся того, что может там найти. Боялся разрушить ту картину мира, которую выстроил за двадцать лет. Боялся узнать правду, которая могла оказаться хуже неизвестности. Ведь неизвестность позволяла ему надеяться, что отец просто ушёл. Что он жив где-то. Что он вернётся. Но руки уже не слушались его. Они действовали сами – отрывали край конверта, вытаскивали содержимое, перебирали бумаги, пока перед его глазами не оказались фотографии. Чёрно-белые. На глянцевой бумаге, которая почти не пожелтела, – словно их напечатали вчера. Первое фото заставило его сердце пропустить удар. Его отец. Молодой. Намного моложе, чем Форт помнил — с тёмными волосами, уложенными назад, с острыми скулами и тенью щетины на подбородке. Он стоял в окружении мужчин в дорогих костюмах, и все они смотрели в камеру с одинаковым выражением: настороженно, холодно, так, как смотрят люди, привыкшие решать, стоит ли собеседник жить. За их спинами — небоскрёбы Бангкока. Где-то в районе реки, судя по отражению воды на стеклянных фасадах. Форт перевернул фотографию. На обороте, тем же почерком, что и на конверте, было написано: «Бангкок, 1997. Встреча у Б.» Короткая пометка. Всего два слова и буква. Но эта буква отозвалась в груди чем-то знакомым и пугающим одновременно. «Б.». Он перевернул следующее фото. Отец в небольшом кафе. Пластиковые стулья, одноразовые стаканчики, грязная скатерть. Напротив него сидит женщина — красивая, с пронзительными глазами и короткой стрижкой. Она что-то пишет в блокноте, наклонив голову, и это выражение лица заставило Форта содрогнуться. На нём были написаны страх и решимость одновременно. На обороте: «Доказательство № 17». Ещё фото. Склад у реки. Грузовики. Люди, которые выносят ящики с деревянными маркировками. Его отец стоит среди них, и на лице — тень улыбки, которая выглядит неуместной. Слишком спокойной. Слишком вымученной. На обороте: «Товар. Фото для отчётности». Следующее. Подписание договора. Его отец сидит за столом, напротив — мужчина, лицо которого скрыто тенью. На столе — бумаги с печатями. Руки Форта дрожали, когда он вглядывался в них, пытаясь разобрать текст. Но качество снимка не позволяло. «Подписание контракта. Б. присутствовал лично». И последнее фото. Отец сидит в машине. Старой, потрёпанной «Тойоте», такие в девяностые были у каждого второго. Его голова опущена на руль, и даже сквозь чёрно-белое изображение видно, что он выглядит сломленным. Раздавленным. Человеком, который только что узнал что-то, что перевернуло его мир. За стеклом — расплывчатый силуэт второго человека. Женский. Форт не мог разобрать лица, но поза была знакома — та самая женщина из кафе. Доказательство № 17. Отец написал на обороте сам, его рукой, и эти слова выглядели так, будто он писал их в спешке, дрожащими пальцами: «Не верь никому. Это не бизнес, это кровь». Форт смотрел на эти слова долго. Так долго, что строчки начали расплываться перед глазами. Он не замечал, как слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. Не замечал, как его пальцы сжимают фотографии, оставляя вмятины на бумаге. — Что ты делаешь? Голос раздался так внезапно, что Форт подскочил на месте, и конверт выпал у него из рук, рассыпаясь по столу. Он резко обернулся, сердце готово было выпрыгнуть из груди, адреналин ударил в кровь так сильно, что он почувствовал, как немеют пальцы. В проходе между стеллажами стоял молодой парень. Высокий. На полголовы выше Форта, с широкими плечами и тёмными волосами, которые слегка вились на затылке, и глаза – глубокие, тёмные, с едва заметной искоркой любопытства. Он был одет в простую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами и джинсы, но в нём чувствовалась какая-то особенная стать – та, что бывает у людей, привыкших к тому, что на них смотрят. Форт не знал его. Но почему-то показалось, что он видел эти глаза раньше. Или, возможно, ему просто показалось, потому что в них было что-то знакомое, тёплое, почти родное. — Ничего, — Форт бросился собирать фотографии, пряча их обратно в конверт. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог удержать бумаги. — Просто смотрел старые снимки. Из коллекции профессора Сирипханга. — Ты побледнел, — парень сделал шаг вперёд, приближаясь, и Форт инстинктивно отступил к столу. Его голос был низким, спокойным, но в нём звучала сталь, которую Форт сразу уловил. — Я могу помочь? — Всё в порядке, — Форт постарался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Правда. Я просто... устал. — Я Норавит Титтичароенрак, — представился парень, сделав вай-жест и протянул руку. — Никнейм – Джеминай. С юридического. Аспирант, пришёл за документами по одному из дел. Мне сказали, что здесь можно найти архивные материалы по контрактам девяностых годов. Повторив вай, Форт заставил себя пожать его ладонь. Рука была тёплой, сухой, пожатие — уверенным, как у человека, который привык оговариваться и не привык проигрывать. У него были длинные пальцы, и Форт почему-то отметил это, хотя в другой ситуации не обратил бы внимания. — Наттават Джирочтикул. Никнейм – Форт, — ответил он. — Архивариус. Студент-историк, подрабатываю здесь по вечерам. Джеминай кивнул, и его взгляд упал на фотографию, которую Форт не успел спрятать. На ту, где отец сидел в машине. — Интересный снимок. Старая «Тойота». Такие в девяностые были у многих таксистов. Но человека в ней я не узнаю. Выглядит он... подавленно. — Долгая история, — сказал Форт, пряча фотографию в конверт, слишком поспешно, слишком резко. — Старые времена. Люди умирают, а их секреты остаются. Джеминай посмотрел на него — так пристально, что Форту показалось, будто он видит его насквозь. Будто уже знает что-то, что Форт пытается скрыть. В его глазах мелькнуло любопытство — не праздное, а почти профессиональное, как у человека, привыкшего задавать вопросы и получать на них ответы. — Ты не похож на человека, который просто разбирает архивы, — сказал он медленно, и в его голосе прозвучала странная нотка. — Ты похож на человека, который нашёл то, что искал. Даже если не знал, что ищет. Форт сглотнул. В горле пересохло, и он не мог выдавить из себя ни слова. Его руки всё ещё дрожали, пальцы сжимали конверт так сильно, что на бумаге остались следы от ногтей. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — выдохнул он. — Хорошо, — Джеминай пожал плечами, но в глазах осталась искра. — Тогда я пойду. Мне нужно найти дело № 734 по контрактам девяностых. Говорят, оно лежит в том же фонде, что и эти документы. Он развернулся, но на полпути остановился и обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах Форт заметил что-то, что заставило его внутренности сжаться. — Кстати, если тебе нужна помощь с расшифровкой старых дел, я разбираюсь в этом. Мой дядя работал в юридической фирме в те годы. Он многое помнит. Может быть, даже то, что связано с этим снимком. Форт замер. — Спасибо, — выдохнул он. — Я подумаю. Джеминай кивнул и вышел из архива. Его шаги эхом разнеслись по пустым коридорам, и каждый звук отдавался в груди Форта, как удар молота. Что-то в этом человеке было неправильным. Или правильным. Он не мог понять. Но интуиция, которая никогда не подводила его, кричала, что Джеминай знает больше, чем говорит. Что он пришёл сюда не случайно. Когда через час Форт вышел из библиотеки и зашёл в свою комнату в общежитии, чтобы пересмотреть фотографии, его телефон завибрировал. На экране высветилось сообщение с неизвестного номера: «Не ищи того, что похоронено. Некоторые тайны убивают». Форт смотрел на экран, не в силах отвести взгляд. Его пальцы дрожали, а сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его биение в висках. За окном начинался дождь. Форт сидел в темноте, сжимая телефон, и чувствовал, как мир, который он знал, рушится у него под ногами.

***

Три дня спустя Форт не спал. Спать было невозможно. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ними вставали фотографии. Отец, смотрящий в камеру с выражением, которое Форт не мог расшифровать. Женщина из кафе, которая выглядела как союзница или враг — он не знал. И подпись. «Не верь никому». Эти слова преследовали его даже в самые короткие моменты забытья, когда усталость брала верх над страхом. Он просыпался в холодном поту, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и снова садился за стол, перебирая документы, которые принёс из архива. Форт сидел в своей маленькой комнатке в общежитии, заваленный бумагами. На столе громоздились копии фотографий, сделанные на телефон; он не рискнул брать оригиналы из библиотеки — кто-то мог заметить, кто-то мог донести. Он сделал копии всех документов из конверта, а оригиналы спрятал в тайник за книжным шкафом, заваленным старыми учебниками, которые никто не читал. Он чувствовал себя заговорщиком, но не мог остановиться. Это было как наркотик — каждое новое слово, каждая новая деталь приближали его к чему-то, что он должен был узнать. Был ли его отец героем? Преступником? Жертвой? Или чем-то средним? Всё, что он знал о своём отце, оказалось ложью. Мать говорила, что он был бухгалтером в строительной компании. Форт верил ей. Зачем было врать? Зачем прятать правду о человеке, который исчез двадцать лет назад? Но фотографии говорили о другом. Они говорили о связях, о деньгах, о преступлениях, о крови. Они говорили о мире, в котором его отец был не просто бухгалтером, а кем-то гораздо более важным — и опасным. Форт провёл бессонные часы в интернете, гугля фамилии и компании. Он искал «Джироват Джирочтикул», но не находил ничего, кроме пустых страниц и старых записей в газетах, где имя упоминалось в списках пропавших без вести. Его отец был призраком, существовавшим только в памяти семьи. Но «Б.» существовал реально. Форт ввёл в поисковик: «Бангкок 1990-е мафия Б.» Результатов оказалось больше, чем он ожидал. Бангкок девяностых был диким городом, где власть принадлежала нескольким крупным семьям, которые контролировали районы, порты, контрабанду, торговлю оружием, а иногда и людьми. Одной из самых известных была семья Бунсук — их называли просто «Б.» в кругах посвящённых, чтобы не произносить фамилию вслух. Слишком многие боялись, что стены могут иметь уши. Глава клана, Камол Бунсук, был легендой. Его ни разу не судили, хотя все знали, что он стоит за половиной контрабанды в стране. Он контролировал порты, склады у реки Чаупхрая, и его люди были везде — в полиции, в правительстве, в судах. Он был неуловим, как тень, и опасен, как яд. Форт смотрел на фотографии, которые нашёл в интернете. Камол Бунсук оказался тем самым мужчиной из первого фото — стоял рядом с его отцом, почти вплотную, как будто они были союзниками. Или врагами, которые вынуждены работать вместе. Высокий, худощавый, с холодными глазами и тонкими губами, всегда сжатыми в линию. Человек, который мог улыбаться в лицо и одновременно подписывать чей-то смертный приговор. Форт сравнил фото из конверта с фото в интернете. Совпадение. Сто процентов. Его отец стоял рядом с Камолом на встрече, которая, судя по подписи, была деловой. Но какой бизнес мог быть у бухгалтера из строительной компании с главой мафиозного клана? Его отец работал на Камола? Или не работал? Или его отец не был бухгалтером? Судя по подписи «Не верь никому», он пытался что-то выяснить. Что-то, что могло быть опасным. Форт взял снимок с подписью «Доказательство № 17». Женщина смотрела на его отца с выражением, в котором Форт видел знакомые черты. Она была похожа на мать. Или ему просто казалось? В темноте ночи, под светом лампы, лица на фотографиях начинали расплываться, смешиваться, принимать чужие облики. Он решил проверить. Набрал номер матери. — Мам, это я, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня есть вопрос. Она вздохнула. Он слышал, как она молчит секунду, прежде чем ответить. — Какой, сынок? — У отца была подруга? Женщина по имени... — он заглянул в список имён, которые смог разобрать на обороте фото, — Анита? Анита Суваннарат? На том конце трубки воцарилась тишина. Такая долгая, что Форт начал беспокоиться, не оборвалась ли связь. — Откуда ты знаешь это имя? — спросила мать, и в голосе зазвучал страх. — Я нашёл старые фотографии. В архиве университета. Там была она. И отец. Они сидели в кафе, и она что-то писала в блокноте. На обороте фото было написано «Доказательство № 17». Тишина. И вдруг она сказала: — Анита Суваннарат. Она была... она работала с твоим отцом. Она была агентом. Или нет, не агентом... осведомителем. Я точно не знаю. — Агент? — переспросил Форт, и сердце бешено заколотилось. — Он работал на полицию? — Я не знаю, сын, — голос матери дрогнул, и он услышал, как она сглатывает слёзы. — Я знаю только, что он что-то расследовал. Что-то, связанное с людьми, которые... они были опасны, Форт. Он сказал мне это перед тем, как исчезнуть. Сказал, чтобы я никому не рассказывала и чтобы ты никогда не искал правду. Сказал, что так будет безопаснее. — Но я нашёл её, мама, — сказал Форт. — И я не могу остановиться. Мне нужно знать, что случилось с ним. — Он исчез, сын, — сказала мать, и в её голосе была боль, которую Форт чувствовал физически. — Он ушёл на работу и больше не вернулся. А через год умерла она. Официально — сердечный приступ. В тридцать два года. Здоровая женщина, которая никогда не жаловалась на сердце. Форт зажмурился. «Сердечный приступ». В тридцать два года. Это было слишком явным совпадением, чтобы быть случайностью. — Мама, где она жила? Где я могу найти её семью? — Она жила у реки, — ответила мать. — На Чаупхрае. В районе старых складов. Дом был её сестры, Пим. Пим до сих пор там, я думаю. Она никуда не переезжала. Но, Форт... будь осторожен. Твой отец не хотел, чтобы ты в это влезал. Он говорил, что некоторые тайны убивают. — Слишком поздно, — сказал Форт, чувствуя, как внутри него поднимается что-то твёрдое и холодное. — Я уже влез. Он положил трубку, чувствуя, как руки трясутся. В его голове крутились мысли — отрывистые, обрывочные, как куски пазла, которые никак не хотели складываться в целую картину. Форт встал, чувствуя, как дрожат ноги. Ему нужно было идти в библиотеку. Сейчас.

***

Форт взял такси до района старых складов, где когда-то жила Анита. Путь занял около часа, и всё это время он смотрел в окно, не видя города, который проплывал мимо. В голове шумели мысли — отрывистые, путанные, как нити, которые никак не хотели сплетаться в единую картину. Джем позвонил ему сам, предложив помощь, когда Форт в разговоре с заведующей архивом упомянул, что ищет информацию о Суваннарат. Форт не знал, почему согласился — возможно, от отчаяния, возможно, из чувства, что он не должен идти туда один. В этом человеке было что-то, что вызывало доверие, даже если разум кричал, что это опасно. Они встретились у станции метро «Сам Йот». Джеминай стоял, прислонившись к стене, с планшетом в руках, и когда Форт подошёл, он поднял голову и улыбнулся. — Ты выглядишь уставшим, — сказал он. — Я не спал три дня, — признался Форт. — Я нашёл фотографии, на которых отец был с Камолом Бунсуком. С тем самым «Б.». — Камол, — повторил Джеминай, и в его голосе прозвучала странная нотка. — Я знаю о нём. Мой дядя... он работал на него. Был его Правой рукой. Форт замер. Он посмотрел на Джеминая с новым чувством — смешанным страхом, недоверием и чем-то ещё, чему он не мог дать названия. Сердце забилось чаще, пальцы сжались в кулаки. — Ты знал, что это он? С самого начала? — Я узнал его на фото, — тихо сказал Джеминай. — Того, что ты нашёл в архиве. Я не хотел тебе говорить, пока не был уверен. Но да. Я знал. Мой дядя рассказывал мне о Камоле. О том, как он держал всех в страхе. И о твоём отце. — Тогда зачем ты помогаешь мне? — спросил Форт, и голос его дрожал. — Если твой дядя работал на него? Если ты связан с этими людьми? Джеминай перевёл дыхание. В его глазах мелькнула боль — такая искренняя, что Форт почувствовал, как его гнев начинает таять. — Мой дядя до сих пор не спит по ночам, — сказал он. — Он был с Камолом, пока тот не убил человека. Не одного — нескольких. Он молчал, потому что боялся за свою семью. Но когда твой отец исчез, мой дядя понял, что Камол не остановится ни перед чем. Он пытался уйти, но Камол не отпускал его. Он держал его на коротком поводке, используя его знания. — И твой дядя ничего не сделал? — спросил Форт, чувствуя, как гнев снова поднимается внутри. — Он не мог, — ответил Джеминай. — Если бы он что-то сказал, его убили бы. И меня тоже. Но он говорил мне. Он рассказывал, что твой отец был единственным человеком, который пытался остановить Камола. Что он собирал доказательства, чтобы сдать его полиции. Мой дядя знал об этом. И он ничего не сделал. Он до сих пор ненавидит себя за это. Форт смотрел на него, чувствуя, как внутри него смешиваются противоречивые эмоции. Гнев, боль, страх и что-то ещё — желание верить этому человеку. — Ты скажешь мне всё, что знаешь? — спросил он. — Всё? — Всё, — пообещал Джеминай. — После того, как мы найдём Аниту. Они пошли вдоль реки. Район изменился с девяностых — старые склады превратились в дорогие лофты, но некоторые здания всё ещё стояли, как немые свидетели прошлого. Форт сжимал в руке список адресов, которые дала мать, и искал дом Аниты. Они нашли его на маленькой улочке, у самой воды. Старый деревянный дом на сваях, с облупившейся краской и грязными окнами, за которыми не было видно света. Дом выглядел заброшенным, но Форт заметил, что дверь была недавно покрашена, а на подоконнике стоял свежий цветок. Форт постучал. Долго не было ответа, но затем за дверью послышались шаркающие шаги. Кто-то шёл медленно, с трудом, как будто каждый шаг давался с болью. Дверь открыла женщина лет шестидесяти, худая, с седыми волосами, собранными в пучок, и глубокими морщинами на лице. Она посмотрела на них с подозрением — глаза у неё были тёмные, внимательные, как у человека, который привык быть настороже. — Что вам надо? — Мы ищем Аниту Суваннарат, — сказал Форт. — Или кого-то, кто знал её. Она была другом моего отца, Джироната Джирочтикуля. Женщина замерла. Её лицо изменилось, когда она услышала фамилию. — Ты похож на него, — сказала она. — Очень. Даже голос. Она впустила их в дом. Внутри было темно и тесно, но чисто — полы выскоблены до блеска, книги аккуратно стояли на полках. Пахло сушёными травами и старой деревом. На стенах висели старые фотографии в деревянных рамках — люди, которых Форт не знал, но чьи лица казались ему знакомыми. — Я Пим, — сказала женщина, предлагая им чай. — Сестра Аниты. Я узнала твой голос, когда ты сказал «Джирочтикул». Моя сестра рассказывала о вашей семье. Она боялась за твоего отца. — Что случилось с Анитой? — спросил Форт, садясь на скрипучий стул. Пим помолчала, глядя в пол. — Её убили, — сказала она. — Официально — сердечный приступ. Но я знаю, что это не так. За неделю до смерти она пришла ко мне и сказала, что если с ней что-то случится, я должна отдать тебе это. Она подошла к старому серванту, открыла дверцу и из-за коробки с тканями достала потрёпанную тетрадь. Красную, с обтёртыми краями, перевязанную резинкой. Форт взял дневник дрожащими руками. Он чувствовал его тепло, будто он хранил чужую жизнь. Открыл первую страницу. «1997, 11 сентября. Джиронат сказал мне, что нашёл доказательства. Он говорит, что Камол не просто контрабандист. Он убивал. Я видела людей, с которыми он встречался. Это не просто бизнес — это смерть». Форт перечитал запись дважды, пытаясь осмыслить. Его отец был не просто свидетелем. Он был тем, кто пытался остановить Камола. Он перевернул страницу. «1997, 25 октября. Мы встретились снова. Он сказал, что Камол его прослушивает. Он боится, но не может остановиться. Говорит, что должен это сделать — ради меня, ради своей семьи. Я сказала, что помогу. Я собрала документы, которые могут его уничтожить». «1998, 3 февраля. Джиронат передал мне папку с копиями. Он сказал: "Если со мной что-то случится — отдай это полиции". Я спрятала папку. Я боюсь. Он не знает, что его машина прослушивается. Я нашла жучки у себя в квартире». И так — страница за страницей, записи становились всё более нервными, а почерк — дрожащим. «1998, 9 апреля. Они приходили ко мне домой. Сказали, что если я не прекращу, они убьют мою сестру. Я хочу уехать, но не могу оставить Джироната. Он единственный, кто пытается быть честным. Мы должны выстоять». «1998, 28 октября. Джиронат исчез. Я знаю, что это сделал Камол. Я собираюсь уйти в подполье. Но если ты читаешь это — найди папку. Она в библиотеке университета Чулалонгкорн, в отделе юридических документов, книга "Торговое право Сиама", том 3. На странице 17. Это — правда. Это — его кровь». Форт закрыл дневник. Его руки тряслись. — Мы должны вернуться в библиотеку, — сказал он, глядя на Джема. — Сейчас же. Они выбежали из дома, не попрощавшись, и бежали вдоль реки к станции, пока солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в кроваво-красные тона.

***

В библиотеке было пусто. Форт ворвался в отдел юридических документов, когда за окнами уже стемнело. Его сердце бешено колотилось, и каждый шаг отдавался эхом в тишине залов. — Том 3, — задыхался он, пробираясь между стеллажами. — «Торговое право Сиама». Страница 17. Джеминай шёл за ним, тоже тяжело дыша, но более сдержанно. Он нашёл книгу первым — синий фолиант, покрытый пылью. Снял её с полки и протянул Форту. Форт раскрыл книгу на семнадцатой странице. Между страниц лежал конверт — точно такой же, как тот, что он нашёл в начале. Только толще, больше. Он вытащил его дрожащими пальцами, разорвал край. Внутри — документы. Сотни страниц, исписанных мелким почерком, с подписями, печатями, датами. Его отец был агентом. Не просто свидетелем — агентом под прикрытием, внедрённым в организацию Камола. Документы содержали доказательства: записи разговоров, фотографии, выписки со счетов, копии контрактов, показания свидетелей. Каждая страница была пронумерована, каждое доказательство — заверено. Форт перебирал их с нарастающим ужасом. — Это всё, — выдохнул Форт, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Это его жизнь. Он собрал всё это, чтобы остановить Камола. Джеминай взял один из листов и замер. Он рассматривал подпись на документе — ту самую, которую знал с детства. Его пальцы дрожали, когда он касался бумаги. — Это мой дядя, — сказал он, и голос дрогнул. — Его подпись. Он был с Камолом до самого конца. Он знал о том, что твой отец собирает доказательства. И он молчал. Форт поднял голову и посмотрел на него в упор. — Ты хочешь сказать, что твой дядя... знал, что Камол убил моего отца? И молчал? — Он боялся, — сказал Джеминай. — И до сих пор боится. Камол держал его за горло все эти годы. Он угрожал его семье. Моей семье. Если бы он что-то сказал, мы бы все погибли — Но ты не боишься? Джеминай шагнул ближе, оказавшись так близко, что Форт чувствовал его дыхание. Его глаза были тёмными, серьёзными, в них не было страха — только решимость — Я боюсь, — признался он. — Но я боюсь не за себя. А за тебя. Если Камол узнает, что ты нашёл это... — Он не узнает, — сказал Форт решительно. — Мы отдадим это в полицию. Сейчас. Он взял папку, сунул в рюкзак. Джеминай кивнул, и они двинулись к выходу. Но за дверью уже ждали.

***

Когда Форт и Джеминай подошли к выходу из библиотеки, они услышали шаги. Много шагов. Кто-то шёл прямо к ним по коридору. Джеминай схватил Форта за руку и потянул назад, к стеллажам. Его лицо было напряжённым, глаза сузились. — Нам нужно уходить, — сказал он. — Они нас нашли. — Откуда ты знаешь, что это они? — Потому что они не просто так здесь. Это люди Камола. Форт почувствовал, как холодный пот стекает по спине. — Чёрный вход! — закричал он. Они бежали между стеллажами, выбивая книги на пол, не оглядываясь. За спиной раздавались крики — люди преследовали их. Форт слышал топот, чувствовал, как воздух разрезает свист пуль. В стенах застревали пули, оставляя чёрные дыры в книгах. — В архив! — закричал Джеминай, толкая Форта вперёд. Они нырнули в дверь хранилища, и Джеминай запер её изнутри. Но он знал, что это ненадолго. — Сделай копии, — сказал он Форту, вытаскивая телефон. — Сфотографируй всё, что можно. Я их задержу. — Нет, я не оставлю тебя! — Ты должен, — Джеминай коснулся его лица, и этот жест был одновременно отчаянным и нежным. Его пальцы дрожали на скуле Форта, и в глазах стояла такая боль, что у Форта перехватило дыхание. — Если они схватят нас — всё пропало. Ты должен жить. Ты должен передать это в полицию. Иди. Я их отвлеку. Форт смотрел на него, чувствуя, как разрывается сердце. Он хотел остаться. Хотел быть рядом. Но документы были важнее. — Я вернусь за тобой, — сказал он. — Знаю, — Джеминай улыбнулся — странно, почти печально. — А теперь беги. Форт бросился к задней двери, через служебный выход, на улицу. Он бежал так быстро, как мог, не чувствуя ног, не чувствуя воздуха. Он бежал, пока не оказался у отделения полиции, где, задыхаясь, вывалил все документы на стол дежурного. — Это доказательства, — выдохнул он. — Моего отца убили. Это всё, что нужно, чтобы остановить Камола Бунсука. Пожалуйста, возьмите это. Началось расследование. Через двадцать часов Камол Бунсук был арестован. Его дом окружили, счета заморозили, людей его организации взяли под стражу. Но Джеминай исчез.

***

Форт искал его везде. Он звонил на телефон — не отвечал. Приезжал в университет — его не было. Он пришёл к дому, где жил Джеминай, и нашёл дверь открытой. Внутри было пусто. Только на столе лежал жёлтый конверт — такой же, как тот, что он нашёл в архиве. Форт разорвал его дрожащими руками. Внутри лежала фотография. Они с Джемом в архиве, рядом с ними стол, на котором лежали папки и коробки, которые разбирал Форт — та самая, которую кто-то сделал в день их первой встречи (Марк их сфоткал. Он тогда забыл взять документы, вернулся и застал своего друга с симпатичным парнем, он планировал его дразнить на работе. Ну что поделать, ему скучно). На обороте было написано: «Ты выбрал правду. Теперь я выбираю тебя. Я должен уехать, чтобы защитить тебя. Но я вернусь. Жди меня. — Джем» Форт прижал фотографию к груди и закрыл глаза. Его пальцы дрожали. Прошёл год. Форт защитил диплом, работал в библиотеке, иногда приходил к реке и сидел на том месте, где они когда-то гуляли. Он ждал. Он не знал, вернётся ли Джеминай. Но он надеялся. Надежда была единственным, что держало его на плаву. В один из вечеров он сидел на скамейке у реки, когда услышал шаги за спиной. Он не сразу обернулся — боялся, что это снова окажется иллюзией. Но шаги приблизились. И голос, который он помнил, сказал: — Я обещал вернуться. И я всегда держу слово. Форт обернулся. Джеминай стоял перед ним — высокий, с тёмными волосами, чуть длиннее, чем год назад. Он был в белой рубашке, в джинсах, с тем же выражением лица — усталым и решительным. На его скулах были шрамы, которых раньше не было. Форт не мог говорить. Он встал, сделал шаг вперёд и обнял его так крепко, как мог. Так крепко, будто боялся, что он снова исчезнет. — Ты вернулся, — прошептал он. — Я знал, что ты вернёшься. Джеминай обнял его в ответ, уткнувшись носом в волосы. — Я люблю тебя, — сказал он, и голос дрогнул. — Прости, что ушёл. Я не мог рисковать тобой. Форт поднял голову, заглядывая ему в глаза. В них больше не было тени страха — только нежность. — Ты вернулся, — сказал он. — Этого достаточно. Джеминай улыбнулся. Его рука скользнула по спине Форта, притягивая его ближе. — Я никуда больше не уйду, — сказал он. — Обещаю. Они стояли у реки, обнявшись, и солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золото.

***

Поздно ночью они сидели в маленькой квартире, которую снимал Форт. Свечи горели на столе, в окно стучал дождь. Джеминай снял промокшую куртку, сел на пол, прислонился спиной к кровати и вздохнул так, будто сбросил многолетний груз. Форт подошёл, сел рядом, почти вплотную. Его рука скользнула по плечу Джеминая, ощущая тепло его тела. — Где ты был? — спросил он тихо. — В Чиангмае. Жил у старого друга моего дяди. Прятался, пока Камола не посадили окончательно. Пока все его люди не были арестованы, — Джеминай повернул голову, встречая его взгляд. — Я не мог рисковать. Если бы они нашли меня, они бы нашли и тебя. — Теперь всё кончено, — сказал Форт. — Камол в тюрьме. Его организация разрушена. Ты в безопасности. Джем смотрел на него, и в его глазах отражался огонёк свечи. — А ты простишь меня? Форт улыбнулся одними уголками губ, протянул руку и коснулся его щеки. Пальцы скользнули по линии челюсти, по его гладкой и нежной коже щеки, о которую Форту захотелось потереться как кот. — За что прощать? Ты спас меня. Ты спас правду. Джеминай перехватил его ладонь, прижимаясь к ней губами. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя с того момента, как ты впервые нашёл этот конверт. Я люблю тебя с каждым днём всё сильнее. Даже когда мы не виделись. Даже когда я не мог тебе написать. Форт молчал, глядя на него во все глаза. А потом подался вперёд и поцеловал. Это был их первый поцелуй за всё время. Вначале поцелуй был робким — они учились, привыкая к вкусу друг друга. Губы Джеминая пахли дождём и дальними дорогами. Они были мягкими, тёплыми, обещающими. Форт выдохнул ему в рот, придвигаясь ближе, запуская пальцы в мокрые волосы на затылке. Джеминай обхватил его за талию, притягивая на колени, вжимая в себя. И поцелуй стал глубже, жаднее, с отчаянием и благодарностью, которые они копили целый год. — Я тоже люблю тебя, — прошептал Форт, когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух. — Так сильно, что это было невыносимо. Джеминай провёл носом по его скуле, оставляя на коже лёгкое дыхание. — Я больше никуда не уйду, — сказал он. — Обещаю. Форт положил голову ему на плечо, чувствуя, как руки Джеминая обнимают его со спины, укрывая от всего мира. Дождь за окном стих. Свечи догорали. А они сидели на полу, обнявшись, и молчали. В этой тишине было больше смысла, чем во всех словах, которые они могли бы сказать.