Звёзды в лужах делить с тобой

      Да нет! Не может быть. Это не можешь быть ты.       Ты же где-то там, за тысячи километров. Там, где пахнет порохом. И этот запах слаще аромата самых прекрасных цветов. Там, где адреналин бушует в крови. И ты чувствуешь себя живым. Там, где сразу видно, кто свой, а кто чужой. И не приходится притворяться и искать двойное дно в словах. Там, где ты нужен. Где от тебя есть польза.       Ты там. И если ты там, то кто сейчас смотрит на меня странным больным взглядом, сжимая край парты до побелевших костяшек? Это же не можешь быть ты?       Ну правда, что тебе делать в гражданском вузе, да ещё и на факультете журналистики?       Тем более в аудитории, где у третьего курса, а значит, у меня, должна быть лекция по Технике и технологии СМИ.       Три года назад ты оставил меня дослуживать срочную среди сосен Забайкальского Края. Оставил со всей моей неуместной любовью и нежностью там, где ты просто выпускал пар и не хотел зачахнуть от скуки. Оставил и ушёл по контракту туда, где ты нужнее и где тебе интереснее.       А я... А что я? Ты сказал, что через месяц я вернусь к мамке под крылышко и всё у меня будет пучком. И я вернулся. И всё было, как ты сказал. Почти. Кроме обещанного тобой пучка, была ещё странная боль в груди. Безумная тоска. Злые слёзы, что так никогда и не прокатились по щекам, но до боли жгли глаза. Постоянный страх, что где-то там, где что-то взорвалось, сгорело, уничтожилось, ты остался навсегда. Отсутствие желания общаться с кем бы то ни было. Психологи. Психиатры. Злость. Институт. Журналистика. Желание когда-нибудь там, где пахнет порохом и бушует адреналин, навести на тебя камеру и спросить...       — Жалеете ли вы о чем-нибудь?       И услышать...       — Гриш, прости меня.       А? Это ты сказал? Это правда ты? Да как ты!..       — Ты понимаешь, что никакого адреналина здесь нет? Что нет пороха, взрывов и врагов? Что здесь можно зачахнуть от скуки? Что махровая гомофобия заставит тебя бояться и прятаться? Что ты пожалеешь о том, что собираешься сделать? — я шептал это, склонившись к самому твоему уху, одной рукой с силой сжимая твоё плечо, а второй упираясь в спинку стула. Вокруг сновали однокурсники, хихикали на соседней парте девчонки, а я не видел ничего, кроме седой пряди на уровне моих глаз и пунцового кончика маленького уха с серьгой.       — Больше, чем последние три года, я не буду жалеть никогда. Жалеть с момента посадки в тот самолёт в Иркутске и до вот этого самого момента. И буду жалеть дальше, если ты давно выбросил меня из памяти и сердца.       — Если бы ты знал, как я этого хотел. Но, увы, любовь зла. Полюбишь и контрактника, — прошептал я и выпрямился. — Чего расселся? Двинься.       Но ты, видимо, после армии разучился выполнять команды.       Всё смазалось перед глазами. Фокус уменьшился до шрама на твоей ладони. Ладони, которой ты сжал мою руку на глазах у всех и потащил к выходу из аудитории.       — Всё потом, — тихо сказал ты, с упорством ледокола подталкивая меня к двери.       — Пусти! — шипел я, пытаясь вырваться, не привлекая внимания. — Пусти, ненормальный. Скажи хоть, куда мы так бежим?       — Как это куда? Я срочно должен познакомить тебя с мамой. Она ждёт этого три года.