Третья супруга короля Финвэ

— Я оставил его тебе, чтобы ты развлеклась с ним и добила, — шипит Мелькор, грозно сведя брови к переносице. — А ты? Что ты сделала? Её форма не предполагает сложного выражения лица. Откровенно говоря, она не предполагает никакого выражения вообще, не говоря уже о возможности хмуриться или выразительно закатывать глаза. Зато у неё больше глаз. Поэтому в ответ она только угрожающе щёлкает жвалами, чтобы он отступил подальше. — Это мой эльф. — Это твой эльф, чтобы его жрать, а не… Ты что с ним собираешься делать? Эй, куда ты его потащила?! — Это мой эльф, — повторяет она, придерживая первой парой лап тщательно замотанное в паутину бледное тело. — Он будет моим. А я буду его женой. — Кем?.. Но она уже уползает прочь, быстро перебирая лапами, и до воплей Мелькора ей очень мало дела. Её терзает голод, но это иной, новый голод, не такой, как тот, что можно утолить, напившись света. И свет, которым сияет фэа украденного эльфа, тоже… не такой. Он другой. Гораздо аппетитнее того, что она встречала прежде, и теперь ею владеют иные желания. Ей никогда ещё не предлагали быть чьей-то женой. Это должно быть очень интересно. — Я могу дать тебе то, чего не даст ни одна другая женщина, — говорит она, и её голос похож на шипение капель воды на раскалённом металле. — Никто из женщин, сколько бы их у тебя ни было. Её восемь лап покрыты густым чёрным пушком, мягким на ощупь, и заканчиваются острыми когтями. Один из таких когтей прочерчивает на щеке Финвэ тонкую линию. — Это пламя горит в тебе ярче, чем в других, — добавляет она. — Жара, который вошёл в одного Феанаро, хватило бы на многих. Ни одной женщине из твоего племени не вместить в себе этого пламени целиком, не рискуя сгореть изнутри. Но я дам тебе то, чего ты жаждешь. Серебристые нити паутины, тоньше шёлка и прочнее стали, оплетают его запястья. Она говорит, что так надо. Финвэ не сопротивляется, когда паутина спутывает его руки между собою, а потом поднимает над головой. Острые жвалы щёлкают так близко, но не причиняют ему вреда. — Не шевелись, — говорит она. — Тебе не нужно шевелиться, это лишнее. Ты здесь не для этого. А для чего, хочет спросить он, но не спрашивает. Потому что в глубине души знает ответ. Паучьи коготки, острые, как ножи, рассекают на нём одежду, снимая её, словно кожуру с диковинного плода. Затем настаёт черёд ног. Его принуждают согнуть ноги в коленях и развести их так широко, как это возможно, не скрывая ничего. Впрочем, ему нечего и не от кого скрывать. Они в опустевшей сокровищнице Форменоса одни. Я наделю тебя бесценным даром, о котором ты не смел мечтать, говорит она. Ты хотел породить многих детей, верно? Ты их породишь. Очень, очень многих. — Дай мне немного твоего огня, — произносит она, и Финвэ чувствует, как касаются его паха ловкие паучьи лапы. По телу пробегает волна жара, которой он не смеет, да и не видит смысла сопротивляться. Лапы, а затем влажные жвалы ласкают его пенис и мошонку. Ощущение странное, но ему скорее нравится. Он с шумом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. — Ты можешь кричать, — говорит она. — Здесь никто не услышит твоих криков. Финвэ не задумывается, почему. По правде говоря, он вообще мало о чём задумывается сейчас, позволяя телу взять верх над затуманенным разумом. В его неподвижности, в открытости, в полной власти, которой обладает над ним она, есть нечто невероятно возбуждающее. Никогда прежде ему не доводилось ощущать ничего подобного. Ну, почти никогда. Паучиха ловко взбирается по нитям, опутывающим его тело и удерживающим его в бесстыдной позе. Лапы цепляются за паутину и подтягивают за собой раздутое паучье брюшко, покрытое такими же чёрными волосками. Она огромна, но Финвэ не ощущает её веса — нигде, кроме паха, которого касается что-то влажное. Что-то, что захватывает его напряжённый член и вбирает в себя, заставляя вскрикнуть от неожиданно яркого ощущения. Что-то сдавливает его плоть, втягивает внутрь с неожиданной силой. Он не может пошевелиться, но ему это и не нужно. Тугое, плотное чрево само сокращается вокруг него, то сжимаясь, то вновь ослабляя давление, пока не доводит его до экстаза, до высшей точки, заставляя обильно излиться внутрь. Но этого недостаточно. Финвэ ощущает, как то же пульсирующее лоно вбирает в себя и его мошонку, сдавливает её, словно хочет выжать все соки. Давление не позволяет крови покинуть напряжённый до боли член, оно всё сильнее, и он вынужден кончать снова. Снова. И снова. Наконец, когда ему кажется, что сладкая пытка удовольствием никогда не закончится, давление вдруг ослабевает. Его член выскальзывает наружу, хотя эрекция ещё не опадает. Финвэ чувствует себя выжатым, выдоенным до дна, словно его выкрутили, как мокрое бельё, и теперь повесили, обессиленного, для просушки. Но это ещё не конец. Всё ещё только начинается — так она говорит ему, спускаясь ниже на длинных серебристых нитях паутины. Всё ещё впереди. — Мы с тобой породим в этой тьме очень много детей, — вливается ему в ухо сладкий шёпот. — Ты породишь. И когда он уже томится желанием узнать, как такое возможно — он ведь мужчина, он не может никого породить, может только зачать, разве нет? — Финвэ получает самый исчерпывающий ответ на этот вопрос. Что-то влажное, горячее и очень твёрдое врезается в его тело, тараня задний проход без малейшего стеснения. Тогда он кричит, выгибаясь дугой от боли настолько, насколько позволяет удерживающая его паутина, но это всё, что он может сделать. И, как она и обещала, никто не слышит его криков. Нечто большое и твёрдое медленно, но верно вбивается в его зад, раздвигая, растягивая, а местами и разрывая нежные ткани. Густая вязкая слизь изливается на его промежность и внутрь, в анус, но это мало помогает, когда в него входит что-то настолько большое. Финвэ инстинктивно сжимается, пытаясь сопротивляться, но от этого становится только хуже, и в конце концов он сдаётся. Нечто, что бы это ни было, входит в него, больше не встречая сопротивления, и теперь это почти приятно. Сейчас, когда первая боль прошла, ощущение наполненности изнутри начинает приносить удовольствие. Он понимает, что инстинктивно ждёт чего-то, какого-то движения, вперёд и назад, как это бывает, когда ты занимаешься любовью. Но ничего не происходит. Потом Финвэ ощущает пульсацию. Поначалу он почти не замечает изменений. Просто вместо слизи в его нутро извергается что-то другое, что-то небольшое и упругое, пока твёрдое нечто в анусе пульсирует всё сильнее. Он чувствует давление внизу живота — то есть ещё большее давление, и оно всё растёт, пока таинственные предметы входят в его тело один за другим. Удовольствие сменяется болью, и боль всё усиливается по мере того, как их делается больше, ещё больше, пока ему не кажется, что его тело уже не способно принять ещё. Но с каждой новой волной пульсации оказывается, что он может вместить ещё немного. Он пытается вырваться, но это лишено смысла. Паутина надёжно держит его по рукам и ногам, пока его живот всё увеличивается в размере, наполняясь… Чем? Яйца, понимает Финвэ мгновение спустя. Это яйца. — Ты будешь хорошей матерью для наших детей, — говорит она. Ему хочется кричать, но раздувшийся от яиц живот подпирает диафрагму так, что не остаётся воздуха для крика.