Желание

      Куромаку весь зудел. Кожа чесалась, в задницу словно воткнули иглы. Обычно он мог сидеть ровно несколько часов и не согнуться в креветку, но сегодня не двигаться хотя бы несколько минут казалось пыткой, хотя первые дни он держался более чем прекрасно. Уже второй час он то и дело бегал по общажной комнате и вычищал каждый уголок, до которого дойдет. Несколько раз проходился по одним и тем же местам, вытирал полки раз пятнадцать и примерно столько же переставлял книги в разных комбинациях: по алфавиту, цветовой гамме и размеру.       — Ещё никто на моей памяти так не морочился над приездом друга в общагу, — заметил Пик, наблюдавший за своим кузеном, тщательно протирающим полки на другой стороне комнаты. — Он же всего две недели назад уехал, а ты словно его несколько лет не видел.       — Хэй, ты бы лучше помог мне, — буркнул Куромаку, махнув тряпкой в его сторону.       — Оу, хм... Я подумаю над эт... Нет. — Пик лёг на кровать брата, рассматривая его книжки. — Твоя идея — сам разбирайся.       — Ну вот и помолчи хотя бы!       — Слух, а ты что вообще паришься? К тебе будто ревизор приезжает. Это же Зонт, твой лучший друг, и он явно не перестанет им быть, если ты оставишь пыль на месте.       — Зонт уехал по важной причине, — объяснял он, поправив очки, а потом и одеяло на кровати друга. — Там ведь с мамой связанное что-то, все дни, говорил, нервы ему трепала. А наблюдения показывают, что люди чаще испытывают расслабление в чистой, порядочной обстановке. Так что я бы хотел поднять ему настроение...       Куромаку изменился в лице. Чаще выражавшие блеклые эмоции туманные глаза сверкнули сочувствием и досадой. Пик всей истории не знал, но в общей сути понял, что у Зонтика, также и его другу, на нервах здорово отыгралась болеющая мама. Всё пребывание в родительском доме он звонил Куромаку и с дрожащим от подступающих слёз голосом старался уверенно, сквозь зубы, разговаривать с лучшим другом. Конечно, скрывать такое плохо получилось.       — Он ведь и сам меня не счесть сколько раз поддерживал и выручал меня. Это меньшее, что я могу сделать...       Только вспомнив этот сиплый голос, непонятные от хлынувших, но тихих слёз слова и просьбы его простить, у Куромаку защемило в груди. Обычно на слёзы других людей Куромаку реагировал скомканно и не то чтобы рвением старался их успокоить. Конечно, выслушивал, если требовалось, но происходило это как то, что надо сделать, а не искренне хотелось. Но с Зонтиком всё было по-другому.       Какая-то странная, совсем иная боль пронизывала его тогда, когда по румяным щекам медленно скатывались слёзы, а глаза, больше похожие на два бриллианта, расплывались от влаги. Словно сам Куромаку чувствовал толику боли, какая терзала сердце лучшего друга. Это было необычно. Очень странно, болезненно и... светло.       — А он норм отнёсся, что ты зажал бабла и не отведёшь его в ресторанчик, а прямо здесь, в вашей комнате, устроишь «вечеринку»? — без улыбки усмехнулся Пик и покачал головой.       — Во-первых, никакая это не вечеринка, — нахмурился Куромаку, сверкнув очками. — Во-вторых, я специально позвонил Зонтику и спросил, хотел бы он куда-то пойти прогуляться. Он отказался, сказал, что хочет провести вечер в комнате, отдохнуть. Так что ничего я не зажимал, не говори глупостей!       — Ладно-ладно, не душни только, — отмахнулся Пик, посмотрел в телефон и вскочил с кровати. — Ох, чёрт, я опаздываю!       — Ничего себе, это куда? — спросил он, наблюдая за второпях собирающимся кузеном.       — Я преподу обещал машину починить, — заметив удивлённый взгляд Куромаку, Пик пояснил: — Я ему тачку починю, а он мне даст тему для курсовой раньше всех выбрать.       — Ага, то есть взятки даём, — скрестил руки на груди Куромаку и вскинул голову.       — Типа того, — он схватил со стола ключи от своего мотоцикла и подбадбривающе похлопал брата по плечу. — Потом расскажешь, как всё прошло. Но давай не во всех подробностях, я такое точно не выдержу слушать... — Пик приложил два пальца ко рту, скорчив соответствующую       — Что? — недоумевал Куромаку. — Мы просто посмотрим фильмы и покушаем всякую химозную хрень, тебе сюжет фильма или состав того сока что ли не пересказывать?       Пик, уже собиравшийся выходить, остановился у приоткрытой двери и обернулся к нему, недоверчиво протягивая:       — И-и-и... Всё?       — А что ещё... — Куромаку искренне не понимал намёков Пика. Сначала. Но как только озарение пришло в голове, он возмутился: — Пик, ты идиот?!       — Да при чём тут я, ты ведь сам ведёшь себя так...       Не успел Пик договорить, как в него стремительно летела подушка. Он тут же скрылся от неё за дверью, в которую подушка глухо и прилетела.       — Сволочь... — прошипел Куромаку и выдохнул, теребя пальцами край футболки.       Слова Пика засели в голове, пока он коротал время до приезда лучшего друга за чтением книги. Но сколько бы он не сверлил страницы взглядом, читал и сверху, и снизу, и диагонально, возвращался к самому началу, смысл прочитанного всё равно оставался туманным, а буквы — расплывчатыми. Он-то уж думал, что наконец спокойно посидит. Как же.       Вместе с размышлениями насчёт фраз Пика в гудящую голову прибавился внутренний голос, нашёптывающий ему самую разную ересь, от которой хотелось зарыться лицом в подушку и громко завыть. В конечном счёте совет собственного разума, голоса и сердца привёл его к самому рациональному и логичному умозаключению: «Господи, я ёбнулся».       Что имел в виду Пик, говоря, что Куромаку ведет себя «так»? Как «так»? Заботливо по отношению к его лучшему другу? Но разве это плохо и чудно? Ему казалось, он что-то упускает или не замечает.       — Пф, нормально я себя веду... — фыркнул он вслух. Книга отлетела в сторону, Куромаку — на стул.       И снова это терзающее чувство. Оно охватывало всё тело — с головы до ног, и ощущение, будто от него не скрыться, ещё сильнее вводило в ступор. Куромаку тихо простонал и завёл руку под очки, прикрыв глаза. Хуже этого жжения был страх. Страх от непонимания. Ещё ни разу такого с ним не случалось. Он не знал, что это и как с этим поступать. Подумав, повспоминав немного, Куромаку вдруг понял, что началось это на третьем дне отъезда Зонтика.       Уже тогда что-то его донимало изнутри. Руки всё чаще искали чем заняться — мелкой моторикой в виде вязания, уборки, готовки. Чёрт побери, он даже оригами пытался сделать. Но ничто не избавляло от... чего? От острой, нарастающей с каждым днём, проведённым в одиночестве, необходимости потрогать. Пощупать. Ощутить.       Хотелось лечь. Не на кровать. Она вообще не подходила для покоя. Казалась жёсткой и твёрдой, точно бетонная плита. Хотелось погладить живое, тёплое. Но даже его любимой кошки не было рядом: она жила у мамы на время учёбы. Хотелось чего-то другого. Такого, что не было таким для других людей: ни для друзей, ни для кузена, ни даже для мамы или сестры.       Хотелось... разбиться головой об стену. Лишь бы больше не терпеть это изводящее чувство и наконец высвободить его наружу, отдав весь контроль учащённо бьющемуся сердцу. Куромаку помахал перед собой руками, разгоняя рой непрошенных мыслей. Было так стыдно. Так иррационально и нелепо, что Куромаку заглушил сорвавшийся нервный смешок продолжительным стоном.       Закусив губу, он взглянул в окно. Уже смеркалось, закатное небо окрасилось в пурпурно-розовый. Он любил закаты и ночи. Хотя бы потому, что в это время оставалось время для себя любимого. Однако в сегодняшний вечер он грозился самому себе эвтаназией, если не притупит этот, как ему казалось, бред больной головы.       Ещё за день до этого он подхватил слабую простуду. Точно. Быть может, это всего-то прогрессирующая болезнь, охватившая жаром его тело, а также и без того пошатнувшийся учёбой рассудок. Куромаку неожиданно поймал себя на мысли, что было бы хорошо, не приезжай Зонтик сегодня. Непонятно, что случится. Вдруг он его заразит? Или, только завидев друга, цепи собственного самообладания спадут и он... Поматал головой, твёрдо решив: либо Зонтик заходит в комнату прямо в эту секунду и прямо сейчас, либо пусть не приезжает вообще. Хотя возможность второго случая пугала не на шутку.       Поэтому нет. Пусть приезжает, да побыстрей.       Куромаку, несмотря на неудобство кровати в данный момент, всё же решил прилечь. Повернулся на бок, покрутился, и решил до приезда друга хотя бы недолго поспать, чтобы усмирить бушующий шторм внутри. Но не прошло и пяти минут, как в дверь громко постучали. Будто гроза громыхнула, Куромаку вскочил с кровати, наспех нацепил очки и устремился к двери. Но увидел он отнюдь не прелестное личико своего лучшего друга, а смазливую физиономию первокурсника. Он его уже знает. Несколько раз тот навязчиво просил у Куромаку помощи. Как только дверь отворилась, он принял обольстительную позу, облокотившись о дверной косяк, а в другой руке держал пачку листов.       — Куромаку... — начал он. — Мне тут реферат подготовить...       — Пошёл на хер, думай сам.       Дверь с ясным раздражением захлопнулась. Куромаку шлёпнул себя по лицу. К нему уже столько раз наведывались и первокурсники, и его собственные одногруппники, что как будто он должен был уже привыкнуть. Но привыкать к постоянному вмешательству в личную жизнь он желания не имел. И последним, чем хотелось делать на выходных, это написанием какого-то доклада, за которые ему отвалятся гроши. И вот только отошёл от двери на метр, как в снова раздались стуки.       — Боже, чувак! — прохрипел Куромаку, массируя переносицу. — Я же сказал, проваливай отсюда и думай...       — Вот это я понимаю — тёплый приёмчик. И тебе привет, четырёхглазый.       Куромаку вздрогнул. Сначала не поверил — вдруг обман зрения? Посмотрел перед собой, похлопал глазами и несколько раз протёр очки. Нет, не ошибся. Действительно...       — Зонт! — поприветствовал Куромаку.       Сдерживаемый собственной волей, он обнял своего лучшего друга даже не на десятую часть так крепко, как хотел, от чего его настигла неловкость.       — Ой-ой! Ха-ха-ха-ха! И тебе привет, Маку!       Куромаку блаженно улыбался, пока чистый и искренний смех играл с его слухом. Вот чего ему не хватало эти две недели. Вот почему даже просмотр любимых фильмов казался неполноценным и скучным. Рядом не было этого звона. Хотелось в ту же секунду поднять его и занести в комнату, но вдруг он увидел, что Зонтик увешан четырьмя большими и наверняка тяжелыми сумками, что послужило изнывающему желанию поводом усмириться.       — Ох, дай помогу, — охнул Куромаку и забрал из рук Зонтика тяжёлые сумки. Покачнувшись, он не подал никакого вида, что ему тяжело.       — Спасибо! — его благодарная улыбка разогнала беспокойство. Зонтик закрыл дверь. — Даже отказываться не буду, задолбался я с этими сумками. Не то чтобы они тяжёлые, но намучился я с ними в автобусе, конечно...       Куромаку быстро поставил их у кровати Зонтика, пока тот разувался и снимал верхнюю одежду.       — Как же тут чисто, — заметил со светлой улыбкой Зонтик и подошёл к кровати, аккуратно заправленной, и рассматривал сверкающий порядок в комнате. — Да уж, такой идеальной я свою сторону точно не оставлял, хах! Даже не хочется ложиться теперь на неё.       — Ты устал, Зонт, конечно, отдыхай. И, кстати, скажу сразу: ничего из твоих вещей я не переставлял. Всё осталось на своих местах, — кивнул Куромаку, поправив очки и то сжимая, то разжимая пальцы. Кажется, это отголоски недавнего шторма внутри не остались незамеченными.       — Слух, — позвал его Зонтик, усаживаясь на кровать. — Всё путём? Ты чутка нервозный...       — Да! — резко отрезал Куромаку. — Я просто... — но что «просто», он закончить так и не смог. — Я помогу с вещами. Ложись пока, Зонт.       В то время как Куромаку раскладывал вещи из чемоданов, Зонтик, тихо посмеявшись, тяжело плюхнулся на кровать. Мягкую, педантично застеленную. Ему правда стало на долю жаль, что своим весом он испортит такую красоту. Приятно пахнущую. Поёрзав, он несколько раз принюхался, насладившись пойманным запахом клубники и корицы. Он его обожал. А Куромаку это знал. Ещё подростком, Зонтик бы ни за что не подумал, что кровать в холодном в студёное время года общежитии, с шумными соседями, ботаником-сожителем и за тысячи километров от дома, станет роднее и теплее, чем кровать в комнате, в которой он провёл всё своё детство, и что душила запретами.       И пускай он слишком далеко от мамы, её сковывающей из любви гиперопеки, цепей, скрывающих от опасности и непредсказуемости жизни и укрывавших в нужной, но болезненной безопасности. По этому он никогда скучать не будет. Потому что здесь, среди сотен студентов, в беготне по этажам, страницах анатомических учебников, запахе клубники с корицей, тёплой комнате и рядом с занудой, понимающей его без слов, он чувствовал свою «безопасность». Своё «место». Своё «Я». И для этого не требовалось подчиняться. Он это имел за заслуги и безусловно одновременно.       — Зонт, у тебя же три сумки было, — сказал Куромаку. — Откуда четвёртая?       — М-м-м? — хрипло простонал Зонтик, нехотя выбираясь из убаюкивающих объятий кровати. Впервые за две недели он сумел лечь с лёгкой головой. — О, говоря об этом.       Зонтик встал, прошуршал до четвёртой сумки, которую не видел Куромаку. Как только он расстегнул молнию, до острого нюха Куромаку долетели нотки чего-то, чего он давненько не чувствовал.       — Чтоб с мамой с ума не сойти... — начал Зонтик. В руки, как будто собирается представить новогодний подарок, он взял большой контейнер. — Мне пришлось отбивать для себя кухню. И, надеюсь, не за зря.       Внутри томился словно маленький кусочек солнца. Куромаку поймал сладкий аромат персикового пирога и едва не задохнулся от восторга. Золотистые ломтики персика сияли в последних лучах, а подгоревшие края нисколько не портили картину. Напротив, делали её живой, настоящей. Куромаку вдруг показалось, что внутри лежит не пирог, а само воспоминание о чём-то родном, тёплом. Зонтик чуть зажмурился и хихикнул, когда несколько лучиков поцеловали его в глаза, а волосы поймали закат.       — Я скучал, — одними губами прошептал Зонтик, потянувший к груди застывшего в восторге лучшего друга.       Куромаку не нужно было говорить, чтобы Зонтик понял: он тоже. Скучал так, что последние сутки готов был лезть на стену. Молча его обнял. Однако снова не так, как хотелось! Так они простояли ещё с несколько секунд, но Куромаку показалось, что сам Зонтик готов был стоять часами.       — Ты устал, Зонт, — как тут прошептал Куромаку. — Поспи.       — Да ну, — отмахнулся он и с явной неохотой отлипнул от него. На прелестном лице не осталось и капли той сонливости, какая была всего несколько минут назад. — Я так проголодался. Так что давай сначала покушаем пирог, а потом пойдём смотреть фильм.       — Ты в состоянии? — стараясь скрыть беспокойство в голосе, спросил Куромаку и схватился за дужку очков. — Я ведь ужастик выбрал. После долгой и изнуряющей дороги человечкому мозгу необходимо...       — Куромаку, — тихо позвал Зонтик, включив электрический чайник и расставив еду из контейнеров по тарелкам. — Я в курсах. Но у меня правда всё путём. Я наоборот только и ждал своего приезда, как бы поскорее под одеяло с тобой лечь и фильмы смотреть... — он потянулся и печально улыбнулся.       Такая формулировка выбила мысли Куромаку. Под одеяло с ним — во скажет! Хотя это ведь правда... Куромаку как-то раньше не задумывался: обниматься в кровати под одним одеялом, просыпаться от ласковых поглаживаний по голове, держать руки друг друга в тепле — с Зонтиком всё это ощущалось так естественно и так спокойно, как само собой разумеющееся, что Куромаку не сразу понял, что может быть как-то иначе. Это же Зонтик. Он по-другому не может, и с ним по-другому нельзя.       Но было ли это странно? Куромаку посетила эта мысль только сейчас, пока наблюдал за шныряющим туда-сюда по комнате Зонтиком. А что может быть странного? Старшая сестра часто рассказывает, как обнимается с лучшей подругой в одной кровати. Чем тогда отличаются они с Зонтиком? Тоже лучшие друзья, ведь так?       «Разве хочет нормальный человек дотронуться до лучшего друга так, как я?» — внезапно вгремело у него в голове, когда Зонтик переоделся в спортивки и майку.       Как тут совсем свежие воспоминания, как он отчаянно хотел ощутить под своими пальцами такого прекрасного, такого очаровательного Зонтика, навалились на него ошпаривающим кипятком — он аж вздрогнул на месте.       — Всё хорошо? — резко донеслось у его уха, и Куромаку дёрнулся второй раз.       Он даже не сразу сразу понял, что сидит за их общим столом, что выдвинут к центру. Осознал только то, что прямо сейчас к его шее прижимается нос Зонтика — почувствовал, как на загривке зашевелились волосы.       Внезапно голову всего на долю секунды яркой вспышкой озарила одна мысль: вот бы его обнять. Прямо здесь, прямо сейчас. Не так, как когда Зонтик пришёл или протянул ему пирог. Обнять так крепко, чтобы Зонтик ощутил, как же Куромаку его не хватало. Как было пусто на душе, когда заканчивались их разговоры, как ему было непривычно от тишины по вечерам. И как ему хотелось, чтобы Зонтик зажил своей жизнью.       — Ты какой-то дёрганый... — обеспокоенно продолжал Зонтик, выглядывая из-за плеча. — Это из-за моего приезда?       — Нет, ты что, конечно, нет! — принялся оправдываться Куромаку, хотя всё же доля правды в этом была. — Просто простуду недавно подхватил, видимо, не выздоровел до конца...       Зонтик задержал твёрдый взгляд на Куромаку, словно заглядывал в саму его суть. И ничего не ответил. Только поставил перед ним чай и, улыбаясь, кивнул, лёг с ноутбуком на кровать и поставил выбранный другом фильм. А Куромаку только и оставалось, что запивать пирог чаем.       И Куромаку правда стоило наслаждаться пирогом, ещё и его любимым. Но и мысли, и взгляд всегда возвращались к одному единственному. К Зонтику. Ожидающий на кровати, он с кем-то чатился по телефону, изредка посылая на Куромаку неоднозначные улыбки и поглядывая полными лаской и тоской глазами. При этом казался ему Зонтик странным. Наверное, даже... непривычно тихим. Иногда он по полсекунды смотрел в пустоту, пальцы в какой-то мелкой дрожи висели над экраном. Куромаку стиснул челюсти.       Он похрустел каждым пальцем по очереди, нервно ткнул себя на переносицу очков. Будто издеваясь над ним, Зонтик потянулся и перевернулся на живот, свесив руку с телефоном с кровати. Он мило хихикал, пока листал ленту соцсетей, покачивал из стороны в сторону бёдрами, больше походившими на большие и мягкие подушки. И, возможно, Куромаку должен был отвернуться. Хотя бы так явно не показывать, как детально разглядывает пушистые волосы, сильные руки, спину, плавный прогиб поясницы Зонтика и.. Ох.       Невольно рассеянный взгляд задержался на больших, округлых очертаниях. Пальцы на столе словно сами собой дёрнулись вперёд. Будто стоит только протянуть руку... Хотя бы ради приличия... Но просто не мог себе в этом отказать, и за это себя очень винил.       — Ты закончил? — наконец произнёс Зонтик мягко, однако в собственном шуме головы для Куромаку это прозвучало как отрезвляющий удар.       Сфокусировав взгляд на нём, он глубоко вдохнул и на выдохе ответил:       — Да, иду.       Его друг сразу оживился, откинул телефон и, подвинувшись, похлопал по пустому месту рядом с собой. Куромаку подчинился.       Небо застелило тёмное полотно, так что вместо основного света Зонтик включил гирлянды, которые (с боем) развесил по всей комнате. Лампочки отражались в очках его друга, так что глаза у него засияли одновременно и золотом, и серебром. Зонтик, словно в отрыве от сознания, наклонил голову так, чтобы получше заглянуть под очки, в его глаза.       — Ты чего? — спросил он, удобно устраиваясь на кровати, что скрипнула под весом двоих.       — Ничего, — прошептал Зонтик. Приоткрыв рот, собирался что-то сказать, но, видно, сомневался. В конце концов указал на грудь друга и робко произнёс: — Можно? Лечь...       Его как током ударило. Сглотнув, кивнул.       — Конечно, можно. Ложись.       Зонтик тяжело опустил голову, наваливаясь всем телом. Куромаку нахмурился. Не потому, что ему это не нравилось. А потому, что даже через одежду ощущалось, как напряжён Зонтик, его мышцы, и — Куромаку почти сам это чувствовал — его мысли. И стоило только ему прижаться к груди, как Зонтик прикрыл глаза.       Куромаку ощутил, как груз, лежащий на сердце его лучшего друга, постепенно расплывался, рассасывался, а вскоре и вовсе пропал. Тело Зонтика заметно расслабилось, точно освободилось от цепей. На его груди руки словно превратились в вату, пальцы, сжатые вместе, постепенно разжались, невесомо поглаживали оголённые ключицы Куромаку. Через несколько секунд он глубоко и медленно вдохнул.       А затем с нескрываемой дрожью выдохнул. Вместе с воздухом вышла вся тревога, копившаяся в Зонтике две недели. Очевидно, невероятно долгие для него две недели.       И, пожалуй, впервые за весь вечер он выглядел по-настоящему спокойным. Смотря на него, наконец расслабившегося, не изнуренного тревогами, в самом Куромаку образовался штиль, тем не менее который волновался одним вопросом:       — Зонт.       В ответ ему промычали куда-то в шею.       — Что случилось.       Он открыл глаза. Куромаку лежал чуть выше, так что отчётливо видел, как дрожали пушистые голубые ресницы, как был нахмурен его лоб и как выступали желваки. Метнув взгляд к ноутбуку с невключенным фильмом, Зонтик тихо, словно боялся, что их подслушают, произнёс:       — Мама.       Впрочем, Куромаку догадался и сам. Никакой следующий вопрос он не задал: знал, что скоро сам всё расскажет. Так и случилось:       — Знаешь, мне казалось, что расстояние и правда пойдёт нашим отношениям на пользу. Что она увидит, что вот я, — Зонтик приподнял кисть на плече Куромаку. — Живу за несколько тысяч километров от неё, но я же живой и здоровый приехал к ней. Нет же, надо ж было всё...       Он стиснул ладонь в кулак так, что побелели костяшки. Но, почувствовав на них прохладные, но греющие сильнее огня ладони Куромаку, Зонтик решил не входить в то состояние, в котором пришёл.       — Поначалу ведь реально всё хорошо было. Чай пили, к тёте моей зашли, разговаривали... А потом, когда я сказал, что возвращаюсь на выходных обратно, она как с цепи сорвалась!       Зонтик поджал губу, с горечью вспоминая, какие почти детские истерики закатывала его взрослая мать. Грозилась, что запрёт его дома, никуда не выпустит, ведь этот мир так жесток! И только...       — Она единственная меня любит таким, какой я есть. Другие растопчат меня, не дадут счастливой, безопасной жизни, какая у меня будет с ней...       И Зонтик правда мог идти на поводу, как шёл в пять, десять и пятнадцать лет. Он прервал свой рассказ, задумавшись. А что же не дало ему делать также в нынешнем возрасте? И ответ сразу же дал о себе знать как никогда сияющими самой настоящей, неподдельной нежностью и лаской серебряных глаз. Такими их Зонтик не видел никогда и будто бы всегда одновременно. Ответом служили и надёжный замочек, в который Куромаку заключил их руки.       — Она... — его голос охрип. — Я не могу это не рассказать, Куромаку. Обещай, что не разозлишься...       — Не разозлюсь, Зонт, что бы там ни было.       — Она... говорила и про тебя.       — Вряд ли там были лестные слова, — хмыкнул Куромаку.       — Мягко говоря, — грустно ухмыльнулся Зонтик. — Я ещё мог стерпеть, что она говорила про меня, мою бесхребетность и прочее...       А после этих слов игла злости кольнула уже Куромаку. Бесхребетный? Зонтик? Он был пугливым, и это правда. Но назвать бесхребетным того, кто проявлял мужество в самых критических ситуациях жизни, кто сломя голову бежал защищать самых близких?       «Эта мать хоть что-нибудь знает о своём сыне?» — буркнул Куромаку, но вслух озвучивать не решился.       — Но когда она сказала, что ты разрушаешь мою жизнь, что из-за тебя я бросил её. Что... без тебя я был бы счастлив... — неожиданно он хихикнул. — Четырёглазый, я в жизни так не кричал и не ругался, как тогда. Столько криков потом каждый день, битой посуды...       Куромаку приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но решил пока что молчать. Только в очередной раз поблагодарил Вселенную, что познакомила его с таким человеком. И обещал себе, что будет делать всё, что в его силах, чтобы огонь в нём только разгорался, никогда не потухая.       — Ведь именно ты, Куромаку, — дрожащим голосом произнёс Зонтик. Свободной рукой проскользнул по щеке Куромаку, что было сродни пламенной дорожки. — Ты меня сделал свободным и счастливым. И продолжаешь делать счастливым каждый мой день. Я... может, я нечасто такое говорю, но даже когда я плакал, звонил тебе. Я всегда чувствовал и чувствую твоё тепло, Маку.       Воздух встал поперёк горла. Куромаку просто не верилось, что Зонтик смотрит на него именно так, с такой благодарностью и верой, что душа затрепетала. Обнимает его именно так, вверяя свою обнажённую натуру, как хрупкую драгоценность. Доверяет ему так, как не доверяет никому. Каждое произнесённое слово впечаталось в мозг, хотелось оставить их в ушах и никогда с ними не расставаться, чтобы они звучали и звучали:       «Ты делаешь меня счастливым каждый день»       И готов был делать счастливым каждый день, и всё равно, что за это придётся отдать. Впервые за вечер Куромаку позволил говорить не мозгу, а сердцу.       — Зонт, — сиплым голосом позвал его Куромаку. Прикусив губу с внутренней стороны, он осторожно повернул голову друга к себе. — Ты невероятно сильный человек, и я... Правда не знаю, кого благодарить, что мне удалось с тобой встретиться и подружиться.       Собственный контроль трещал по швам, и Куромаку это ясно ощущал. Видя одни только эти глаза, горящие небывалым огнём, внутренний голос кричал: «Прижми его ещё сильнее... Цени его! Обнимай его!»       — И я горжусь тобой, горжусь тем, какой выбор ты сделал. Ведь ты заслуживаешь полную свободы, счастья и... любви жизнь. И только ты один. Только ты и никто другой не знает, как эту жизнь жить.       Губы Куромаку дрогнули в улыбке. Зонтик шумно схватил воздух ртом и глубоко, часто дышал.       Будто одна за другой нити самообладания Куромаку натягивались и рвались, толкая его к непоправимому, но к такому желанному. И с очередной его лопнувшей струной Зонтика захлестнуло родное, дарящее успокоение тепло. Обнимал Куромаку точно не так, как первые два раза.       — И я... — шептал он у покрасневшего уха Зонтика. — Буду тебе помогать в обретении этого счастья. Всегда. И тебе не нужно за это бороться, Зонт. Ты заслуживаешь это просто потому, что ты — Зонтик. Такой, какой ты есть. И только ты один знаешь лучше всех самого себя. Ты сделал правильный выбор.       Зонтик улыбнулся, прижимаясь к выпирающим ключицам, к шее Куромаку пылающими, дрожащими в улыбке губами. Куромаку заключил его в объятия так, чтобы Зонтик понял одну единственную и важную вещь:       У него всегда и везде будет человек, что примет его любым. В каким бы состояниях он ни находился, Куромаку останется на его стороне. Будет его тихой гаванью, где они любимы вдвоём.       — Всего две блядские недели, — прошептал Зонтик, заводя руки за шею своего счастья, притягивал его ближе. — Я две недели не мог выбросить тебя из головы.       Куромаку казалось, будто всё это — выдумка, сон. И меньше всего сейчас хотелось от него пробуждаться.       — Я тоже, — почти что всхлипнул Куромаку, руками зарываясь в голубые волосы.       Едва он произнёс эти слова, как сразу же на него уставились два бриллианта. И только до него дошло, как же нелепо это было сказано, обычно бледные щёки Куромаку покрылись румянцем.       — Чего? — заворожённо спрашивал Зонт.       — Это... — Куромаку отвёл глаза в сторону, стыдясь того, что безоговорочно скоро вскроется. Кожа покрылась мурашками. Но Зонтика он не отпускал. — Это так... глупо, на самом деле, Зонт, я не... не...       Мысли перебивали, перегоняли друг друга одна за другой, почти соскакивали на язык, но все они всё ещё казались Куромаку неправильными, так что он проглатывал их как колючий ком. Казалось, будто все проглотил, но одна такая всё-таки вырвалась наружу:       — Я не понимал, что со мной происходит. Это всё ощущалось как какая-то лихорадка, — Куромаку поперхнулся словами, когда бедро Зонтика мягко скользнуло по его ногам. — Я не знал, куда себя деть. Всё, о чём я думал, Зонт, это как бы... Поскорее...       Зонтик сверлил в нём дыру, его зрачки расширились, и пока он не услышит правду — не отступит.       — Поскорее бы потрогать тебя, Зонт, — признался Куромаку. Вместо его лучшего друга рядом с ним словно лежал голубой костёр, от которого всё заалело. Ему действительно казалось, что Зонтик испугается его. Отпрянет.       И чувства, томящиеся между ними в долгом ожидании, сокровенные слова, сказанные друг другу, доверенные мысли — всё это сконцентрировалось в одной горячей точке, разлившись между ними приятным и нужным светом. Зонтик ютился на его губах, ловя каждый миг. А Куромаку будто и не находился в этом мире вовсе. Унёсся с Зонтиком, этим прожигающим изнутри чувством далеко, и, по правде говоря, возвращаться не хотелось.       — Куромаку... — пролепетал он в самые губы.       — Зонт, боже мой... — он жалобно вздохнул.       — Пожалуйста, закрой свой рот... — с таким трепетом и заботой это было сказано, что Куромаку усмехнулся.       Словно Зонтик исчезнет, если его руки позволят лишнего, Куромаку небольшими движениями одной руки массировал пышные бёдра, не поднимаясь к округлым очертаниям. Пока что не нужно было. Второй рукой Куромаку старался не оставлять без внимания каждый свободный для него участок.       Куромаку таял только от одного воздушного прикосновения к тому, чего тайно желал.       — Мак-ку-у... — пропыхтел смущённый Зонтик. Руки гладили Куромаку по шее и груди, точно пытались успокоить огонь внутри, но делали только хуже, разгоняли внутри него жар.       Он не знал, как нужно целоваться. Знал то, что голова ничем в этом не поможет — и доверился целиком телу, работавшему вместе с сердцем. Внутри него будто находился магнит, который неумолимо тянул к Зонтику.       На всех уровнях души Куромаку ощущал, как распаляется то, что принадлежало одному Зонтику. Только ему и никому больше.       — Зонт, можно я... коснусь там?.. — нехотя отпрянув, учащённо дыша, он легонько пришлёпнул бёдра, обтянутые серыми спортивками.       Поморгав несколько раз, Зонтик кивнул. Лоснящиеся от поцелуев губы прильнули к тонкой бледной коже на его шее. В контрасте с телом горячие губы заставили Куромаку повернуть голову, открывая больше места для нежного Зонтика.       Куромаку решил сначала просто попробовать. Пока Зонтик покрывал его лицо трепетными поцелуями, он в медленном темпе переместил его низ на свои ноги. Ровно в тот момент, когда массивные ляжки упирались прямо в него, он едва сдержался, чтобы не заскулить от удовольствия.       Это ведь Зонтик. Его лучший человек, который не побоялся открыться ему когда-то и сейчас.       И он почти опустил руки на них. Правда был уверен, что готов. И застыл. Ладони остались висеть в воздухе. И почему же? Потому что холодная логика не могла не протиснуться в его тлеющее сознание:       — Я аккуратно, станет больно — скажи... — предупредил Куромаку, искренне не хотя, чтобы такой важный момент Зонтик запомнил как то, к чему его принудили. — Зонт, да даже если ты просто в моменте перехочешь — говори!       — Я-то скажу, но ты не можешь захлопнуться?! — зашипел он, явно вошедший в кураж.       Куромаку хихикнул и, взяв волю в кулак, со шлепком, таким, что выбил из Зонтика звук, что надолго останется в воспоминаниях, опустил руки. Округлости действительно были большие, и настолько, что не улеглись в крупные ладони Куромаку. Они действительно ему нравились ещё и с эстетической точки зрения. Он не раз отмечал, что мягкости Зонтика выглядели привлекательным сами по себе, без всяких предрассудков. Но теперь ещё и потому, что это часть Зонтика, которого он принимал любым без остатка и условий.       И реальность же оказалась намного красочнее, чем его фантазии. Они были невероятными. Хотелось их мять и мять, сжимать и разжимать, ощущать всю тяжесть не только на руках, но и на всём себе. Кожа пож штанами на тягивалась, а когда Куромаку её отпускал — тряслась, как желе. Все мысли, все тревоги, что когда-то беспокоили, остались там — за закрытой дверью, а не здесь, в их спокойном мире.       Даже находясь в руках Куромаку, прелести Зонтика становились его же оружием, с помощью которого он, сам того не осознавая, управлял им.       Когда Зонтик, устраиваясь поудобнее, раскачивался и чуть сдвинулся назад, Куромаку резко втянул воздух. Тёплые, упругие ляжки скользнули по бёдрам, затем — по ногам. Это был определённо какой-то язык, с помощью которого Зонтик говорил: «Я тебе верю» Куромаку был просто не в силах ему сопротивляться, пока они вибрировали от малейшего шлепка, будь то рука или бёдра Куромаку.       Каждый раз, когда Зонтик находил в себе смелость целовать его — чувства обоих обострялись, казалось, троекратно. Воздух стал раскалённым. Свет — ярким. Они друг для друга... Любимыми. Сверху доносились не то вздохи, не то стоны, пока Куромаку сжимал его в своих руках. Краем глаза, уткнувшись в грудь выпрямившегося на нём Зонтика, Куромаку разглядел довольную улыбку.       — Куромаку... — позвал его Зонтик. Руки осторожно перебирали серые волосы, пока губы шкодливо гуляли по родным губам, щекам, носу.       — Да? — он сам удивился, как низко прозвучал его голос.       Он ничего не ответил. А, может, и ответил, но после сделанного им Куромаку оглох собственным шумом в ушах.       Поддавшись импульсу, Зонтик проехался прямо между его ног.       Даже через ткани штанов не скрывалось источающее жар желание. Душа за ручку с пониманием реальности вылетели из него, ведь:       Зонтик. Проехался. Прямо. Между. Его. Ног.       Жалобный всхлип Куромаку исчезнул так же, как и черта, что они переступили давно. Быть может, задолго до этого вечера. С расширенными зрачками и в очках Куромаку казался таким забавным, что красный и смущённый собственной смелостью Зонтик рассмеялся.       — Прости-прости! — сразу же оправдался Зонтик. — Ты просто... Это было прям охренеть как мило...       — Зо-онт... — протянул Куромаку, и в качестве извинения Зонтик поцеловал его ключицы.       И скулёж этот растворился в Куромаку приятной негой, когда Зонтик рухнул массивами меж ног. Так ясно ощущалась дрожь в бёдрах Зонтика, и Куромаку улыбнулся.       Наклонившись, Зонтик поцеловал Куромаку последний раз. И растрёпанный, красный, довольный, ответил:       — Если... мы дальше продолжим, мне станет гораздо стыдно... Можно я подготовлюсь морально на следующий день?       — Ты шутишь? — хмыкнул Куромаку и сразу попросил себя, понимая, как это звучало: — Я в том смысле, что, конечно, без проблем. Ты можешь хотеть этого когда-нибудь, необязательно завтра. Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется.       — С-спасибо, — он по-хитрому улыбнулся. — Только вот другого рода подготовка нужна будет тебе.       — Чт... О... Оу-у... — Куромаку вспыхнул новой краской. — Да... ты знаешь, я даже не против.       — А до того момента, — Зонтик на дрожащих коленях сошёл с Куромаку и лёг рядом в попытке отдышаться. — У нас ещё есть шанс досмотреть фильм?       — Я же чипсы купил... — вспомнил Куромаку, как тут же понял, что если он и встанет с кровати, то сразу же упадёт. — Минут тридцать потерпишь?       — Я буду ждать столько, сколько потребуется, — приластился Зонтик, запрокидывая ноги на рассмеявшегося Куромаку.       — Включай. Ты во вторник, кстати, свободен?       — Да, а что?       — Нет, ничего.       Зонтик пожал плечами, притянул ноутбук и врубил фильм. Пока шла заставка, Куромаку взял в руки телефон и быстро напечатал Пику:       «Я тебе ничего рассказывать не буду, только попрошу тебя загадать нам свободное место в ресторане твоего друга, на вторник»       «Ничего не станешь рассказывать? Ты про что...»       «Ахуеть, вы, типа, реально...»       «Я же сказал, ничего рассказывать не стану!»       «Да хорошо, хорошо»       «Так ты всё-таки снизу был, да?»       «Я тебя сейчас нахер заблокирую»